Шрифт:
На этот раз Пашка без лишних слов протянул руку к пульту, прерывая экстренный выпуск новостей.
– Нельзя, – с осуждением сказал он, – пить на работе.
– А за рулем? – спросил я. – Можно?
– И за рулем нельзя, – ответил Пашка, протягивая мне пустую чашку.
Я со вздохом плеснул в нее немного из бутылки, и напомнил:
– Только закусывай. У тебя же мероприятие – не забыл? Смотри, не посрами честь российской… Эй! Ты куда, балда, сахарницу потащил?
Выпроводил я его только в начале третьего.
– Напомни, чья завтра очередь звонить в семь утра? – спросил он перед уходом.
– Твоя, естественно. Мне по своей воле в такую рань не подняться, – ответил я и… не обманул, конечно, поскольку сам в тот момент был уверен в том, что говорю, но здорово ошибся.
Потому что без четверти семь меня разбудил звонок в дверь. Пятый или шестой; на предыдущие я не отреагировал, посчитав их продолжением сна.
Босиком прошлепал в прихожую, прищурившись, поглядел в глазок… и убедился, что все еще сплю и вижу кошмар, навеянный прослушанной на ночь сказкой.
«Алеутурук!» – вспомнил я, глядя на причудливый головной убор, целиком закрывающий вид на лестничную клетку. Но, приглядевшись, понял, что ошибся. Она просто не была красной, громоздкая соломенная шляпа с кожаным ободком вокруг тульи.
– Кто там?
– Это я, – донесся из-под шляпы знакомый голос.
– А чего сама не открыла? – проворчал я, открывая дверь.
– Я сумочку свою где-то… – сказала Маришка, шагнула в прихожую и прислонилась к стене, как будто этот единственный шаг отнял у нее все силы. Стянула перчатки, сняла идиотское сомбреро с целиком закрывающими лицо полями…
И тут уж я прислонился к стенке – так что теперь мы стояли друг напротив друга, как часовые по обе стороны от распахнутой настежь двери – и не сполз по ней на пол только потому, что вовремя уперся ногой в полочку для обуви.
Господи, подумал я, какой интенсивный цвет!
Ее кожа и волосы были не бледно-зеленые, не цвета сельдерея или осинового листа, не мятные, салатовые или бамбуковые. Из тех полутора десятков оттенков зеленого, которые обязан знать и различать уважающий себя дизайнер, к ним ближе всего был изумрудный, возможно даже малахитовый.
Короче говоря, они были очень насыщенного, не просто зеленого, а ТЕМНО-и вместе с тем ЯРКО-зеленого цвета! И я не знаю, чем и как долго надо заниматься, чтобы добиться такой интенсивности!
«Убью, – с отчаянным спокойствием, какое приходит лишь в паре с похмельем, подумал я. – Вот сейчас покраснею и убью».
– Что же мне теперь делать? – спросила Маришка и подняла на меня глаза – зеленые от природы, а теперь позеленевшие до белков, в которых стояли слезы, то ли прозрачные, то ли того же цвета. Они больше не казались мне кукольными.
– Это зависит, – сказал я, – от того, что ты делала до этого.
– Я расскажу, – пообещала она. – Я все расскажу.
И рассказала.
ЦВЕТ ТРЕТИЙ ИЛИ ВТОРОЙ, А ТО И ШЕСТОЙ. НЕ РАЗБЕРЕШЬ!
Из-за этого нового ведущего с именем пулемета эфирная сетка поехала, как дешевый чулок. Первое время я просто не находила, чем себя занять…
(Но ты ведь нашла, не так ли? В конце концов ты нашла?)
Сначала мы недолго посидели с Антошкой в курилке, я уже рассказывала…
(На маленьком черном диванчике, – вспомнил или домыслил я. – С такими тугими валиками подлокотников, что кажется, плюхнешься на них с разбегу – и лопнет кожа.)
…поболтали о том о сем, пока он не начал менять цвет. Потом…
(Неужели с ним? По большому счету, какая разница, с кем? – но если с ним, то это не только мерзко, но и унизительно. Все в этом человеке неприятно мне: и лицо, и одежда – по принципу «готовь лыжную шапочку летом, а бейсболку – зимой», и душа, в существовании которой у него я сильно сомневаюсь…
И ведь судя по цвету – а рядом с труколорной зеленью Маришки я вчерашний со всеми своими глупыми и смешными воспоминаниями выглядел бы бледной тенью – дело, увы, не ограничилось несколькими торопливыми прикосновениями и парочкой дружеских поцелуев. Да шнобель Коромыслова и несовместим с поцелуями.
Но променять меня на этого гундосого урода! За что? За то, как он «работает лицом»? Или не только лицом?
С другой стороны, именно Маришка всегда любила повторять, мол, любят не «за что», а «вопреки»…