– А что за программа у этого… переметного? Я не с начала включил.

– Я сама не очень в курсе. То ли «Сказка на ночь», то ли «Лабиринты музыки». Только до музыки сегодня вряд ли дойдет. Он так разошелся, что занял весь пульт и бьет ассистентов по рукам, не дает даже рекламу втиснуть. Вдохновение, говорит.

– Значит, тебя сегодня раньше девяти не ждать?

– Не жди.

– Ладно, – говорю. – Давай свою самую плохую новость.

– А ты сидишь?

– Нет, и лучше, наверное, не пытаться. Сидя я засыпаю… Ты говори, обещаю в обморок не падать. – И делаю осторожный шаг навстречу: – У тебя опять рецидив?

– Хуже… Но суть ты ухватил верно.

– Не понял!

– Не у меня, – сообщает Маришка. – Это передается.

И я мгновенно постигаю смысл Маришкиных слов и безоговорочно верю ей. И даже не особенного удивляюсь – не знаю, алкоголь ли притупил во мне эту способность, или же я подсознательно готов был к чему-то подобному. Только спрашиваю:

– Каким путем?

– Не волнуйся, – успокаивает Маришка, – никакого криминала. Я, честно сказать, сама не поняла. Мы просто сидели в курилке…

– С кем?

– С Антошкой. Сидели, последнюю десятку обсуждали, вдруг, смотрю, а у него лицо в фиолетовую часть спектра смещается. Медленно так, от подбородка к темечку и неравномерно: щеки быстрее, а нос – еле-еле.

– Это-то понятно, – говорю.

Хотя на самом деле понятного мало. Единственный раз, когда мне удалось наблюдать сцену окрашивания человека в подробностях, бедная уборщица синела всем лицом сразу. Всей кожей, равномерно и непрерывно. Остается предположить, что этот таинственный процесс у каждого грешника протекает индивидуально.

– Что тебе понятно?

Делать нечего, думаю, расписался в компетентности – выкручивайся.

– Почему нос медленнее, – говорю. – У твоего Антошки на лице такая картошка – и Церетели за неделю не раскрасит. А о чем он в этот момент говорил, не помнишь?

– О! Он много о чем говорил. Как всегда. Кажется, прямо перед этим он раз пять подряд повторил одно слово. Да. Или шесть.

– Что за слово?

– Ммм… боюсь, – неожиданно признается Маришка. – Вдруг я его повторю, а меня…

– Не бойся! – улыбаюсь в трубку. – Выдаю тебе разовую индульгенцию. Этот маленький грешок отпускаю заранее.

И все же Маришка, наученная горьким опытом, на всякий случай произносит слово по буквам, с затяжными паузами:

– Олег… Тамара… Семен… Тамара… Олег… Иван краткий.

– Вас пэ, о, эн, о… – начинаю отвечать в тон, но скоро сбиваюсь. – Короче, вас понял. Он что, и сейчас такой?

– Антошка? Нет, уже нормальный. Но видел бы ты, чего мне стоило уговорить его передо мной извиниться, причем искренне, причем он так и не понял, за что. К счастью, он даже не заметил, что с ним что-то такое происходило. С трудом его домой отправила, наплела что-то правдоподобное про начало весны, про инфекционное обострение, короче, посоветовала рот раскрывать поменьше, особенно на улице и вообще…

– В общем, конец у сказки счастливый?

– Пока да, но что будет, если завтра все повторится? А ведь оно обязательно повторится, Антошка по-другому не может. И никого не будет рядом, чтобы помочь и успокоить… Может, стоило сразу ему все объяснить?

– Погоди пока объяснять, – говорю. – Самим бы сначала решить, что такое хорошо, а что такое плохо. Где благо, а где эта… – Слов не хватает и я компенсирую их недостаток мимикой. Жаль, телефонная связь не способна донести до Маришки мое бесподобное выражение лица.

– Скверна, – подсказывает Пашка.

Он все еще стоит рядом, не уходит, только перетаптывается на месте и жалеет, наверное, что не может услышать, о чем мы разговариваем. Любопытный!

– А где скверна, – повторяю. – Что культивировать в себе, а что наоборот усекать. Мы с Пашкой третий час только об этом и думаем.

– Да? И что надумали?

– Теперь неважно. После твоего рассказа придется все передумывать заново.

– Ну, думайте. Не буду мешать.

– Да ты и не мешаешь. Ты вот что… Постарайся там больше никого не это… – Слово подбирается не самое удачное, но никакое другое просто не идет на ум. – Не заразить.

– Хорошо, – вздыхает Маришка. – Я попробую.

И трубка буднично, без ухищрений возвращается на базу.

– Ну что? – спрашивает Пашка. И хоть голос его не дрожит от нетерпения, глаза бешеного кролика буравят меня практически навылет.

– Все, – лаконично обобщаю. Но Пашку такой ответ не удовлетворяет, и тогда я захожу, как мне самому кажется, издалека: – Теперь ты сам можешь пройтись по школам, тюрьмам и колониям. Поздравляю.

Мы возвращаемся в кухню, и под бутерброд с колбасой и сыром я передаю ему краткое содержание нашей с Маришкой беседы.