"Мы с дедом Иванычем поминали погибших. Таков тут обычай"

Брезгливое любопытство сменяется гневом.

–  А наестся дерьма ты не пробовал? И еще измазаться им с ног до головы, а потом блеять и скакать на четырех конечностях?

–  При чем тут?… я наконец обрел голос.

–  А при том, что вот эти двое погибли не для того, чтобы люди в их честь травились этиловым спиртом! И я заявляю прямо мне непонятен и противен этот ваш дикарский обычай! Надо же такое выдумать!

–  Этот обычай выдуман не мной…

–  Этот обычай выдуман дураками, для которых любой ум, даже самый куцый тяжелая обуза. Деду можно простить над ним довлеет жестокая память войны, проникшая в подсознание. Но даже он постарался спрятаться, чтобы никто не видел. Ты же валяешься здесь, не то что не мывшись даже не раздевшись! Встань и приведи себя в порядок, немедленно!

Мне обидно, но привычка быстро и четко выполнять команды въелась так глубоко, что я начинаю вставать помимо воли. Уух, как штормит!…

Гнев стихает, и я ощущаю даже сквозь алкоголь, как она расстроена.

–  Не могу я понять людей, Рома. И даже тебя, как выяснилось. Наверное, я тупая. Вот сегодня утром я смотрела на тебя с восхищением и даже какимто страхом. Надо же, мой муж Великий Спящий! А сейчас он же дурак дураком. Нет, больше грязное, дурно пахнущее животное.

–  Зверь пытаюсь я пошутить.

–  Нет, Рома она грустно усмехается именно немытое потное животное. К моему глубокому сожалению.

Ее душат слезы, и мне страстно хочется ее обнять, утешить, но какойто сторожок в медленно проясняющемся мозгу удерживает меня. Будет хуже.

–  Ты всетаки не до конца утратил разум. Если ты меня сейчас коснешься тебе потребуется медицинская помощь. Я не шучу.

Я, пошатываясь, бреду к люку. Нет, действительно… Сейчас холодной водички… В душ. Нет, из колодца… Да что такое!

Люк остается незыблем, как скала. Я снова посылаю ему мыслеприказ открыться ни движения.

–  Не старайся, Рома. Никаких связных мыслей в твоей голове сейчас нет. Как ты сюдато попал, я удивляюсь! Наверное, еще не раскис до конца, пока шел.

Она легко поводит бровью люк исчезает.

–  Иди и возвращайся, я подожду. Только спать ты сегодня будешь в углу, без меня.

Я неловко пытаюсь перелезть через высокий порог. Или что там у люка комингс?

–  Хочу заявить. Может быть, я и не прав. Нет, точно не прав перебор… Давно не пил спирт. Но если бы вы не прогнали меня… В общем, если ты ждешь извинений их не будет. Пусть даже ты обиделась тебе придется проглотить свою обиду. Вот так, родная.

Она смотрит на меня, и ее глаза мерцают в полутьме.

–  Пусть будет так. Но могу я надеяться это в последний раз?

–  Я обещаю.

–  Тогда все. Забыли. Да иди уже, мойся!

Да, и не только… Я титаническим усилием перебрасываю вторую ногу через порог, пытаюсь ловко и элегантно нырнуть в люк, но мой вестибулярный аппарат наносит мне предательский удар в спину, и я грузно валюсь навзничь, как мешок. Медленно подбираю ноги, снова встаю. Люк уже закрыт люк безразличен к моим мучениям. Хотите выйти? Пожалуйста! Достаточно небольшого усилия мысли. Да где взять?

Потолок вспыхивает ярким светом. Ирочка берет меня за руку. За запястье.

–  Пошли, мое сокровище. Пошли, пописаешь. И я сейчас подумала…

Она явно посылает мне мысль, но я не в состоянии ее расшифровать. Только эмоции…

–  Тогда объясняю на словах. Чем так мучиться… Может быть, Великий Спящий сегодня будет спать в туалете?

Все. Завязал. Нет, правда я больше не пью. Вот с этой секунды.

…

Июньское солнце плавит асфальт. Каникулы в школах, и у нас масса свободного времени. Сегодня и завтра почти целая вечность. Папа Уэф нынче неслыханно щедр.

Ирочка идет, держа меня под руку, пританцовывая и чтото мурлыча так ей весело. И я жмурюсь от яркого солнца, так, что хочется чихнуть.

–  Смотрика, классы!

Ирочка вырывает руку, ловко прыгает по начерченным мелом классам. Научилась у своих учениц, Ирина Ульриховна. На полукруглом конечном пункте коряво написано "рай".

–  Вот ты и в раю. Как тебе там?

–  Отлично. Если бы и в жизни было так просто разраз, и припрыгал…

–  Теперь припрыгаем. Кто нам теперь помешает?