– Не только это, многое тут сыграло свою роль. То же бабушкино отношение: разумеется, если б она с детства твердила мне: "Ты сирота. Никому не нужный брошенный ребёнок. Обуза. Как мне тяжело с тобой, как я устала, а бросить не могу - жалко. Почему именно мне должно расплачиваться за грех твоей матери?", тогда я был бы другим. Без вариантов. Озлобленным, обиженным, ненавистным к женщинам. Но у нас всё не так, бабушка не давала мне почувствовать себя отличающимся от нормальных детей, которые росли с матерями, с отцами. Никогда не заикалась о том, что я ущемляю её жизнь.

– А как она отзывается на данный момент о матери?

– Да никак. Мать стала для неё пустым местом. Она больше двадцати лет назад сбежала из дома и ни разу с тех пор не появилась. Единственным доказательством тому, что всё ещё жива, служат редко приходящие по почте открытки без обратного адреса.

– В тебе ни разу ничего не дрогнуло?

– Было однажды, но быстро забылось.

– Можно задать последний вопрос?
– произнесла я в неловкости.

– Конечно.

– Ты хочешь детей?

Ответил Марк не сразу.

– Не хочу. Не потому что не люблю, а...можно считать, что это побочный эффект. Я не вижу себя в роли отца. Боюсь ответственности.

– Зря. Я думала, ответишь иначе. Ты полноценный, из тебя бы получился хороший родитель.

– Что в твоём значении "полноценный"?

– Во всех смыслах наполненный: духовно, морально, нравственно. Социально открытый. Человек без дыр, без изъянов. Такой, которому можно довериться, на которого можно положиться. Человек, сумевший приспособиться к реальности, не потеряв при этом себя. Гармоничный, одним словом.

Марк ухмыльнулся.

– Хочешь кофе?

– Да, можно.

– Какой-то безупречный образ нарисовался, - продолжил он, вновь включив чайник.
– Только меня в нём мало.

– Я так не думаю.

Вскоре Марк, взяв пачку сигарет и зажигалку, вышел, я же осталась в молчании размышлять над всем, что мы друг другу сказали. Настолько откровенного разговора между нами ещё не случалось - подумать хотелось о многом, но трезвые, разумные мысли в голову категорически отказывались идти. Мне хотелось покурить. Невероятно хотелось, но делать это при Марке или вместе с ним представлялось чем-то неправильным. С какого-то времени я ничего не имела против курящих девушек, не считая, разумеется, тех, у кого имеются дети в жизни ли, в животе, но сформировалось убеждение, что человек, курящий не за компанию и не на показуху, делает это в одиночестве. Медитация как - никак, попробовать которую на себе, я до дури в те минуты желала, но сдержалась.

Когда вскипел чайник, взяла с холодильника бокалы, положила по ложке кофе, по две - сахара, залила кипятком, добавила молоко. Пить без Марка не стала, поэтому пока он курил, вспомнила про мамин подарок, с волнением отклеила фольгу, распаковала коробку. Фотоаппарат был потрясающий. Вряд ли моя жизнь стоила того, чтоб её запечатлевать, и, безусловно, если б перед покупкой мама спросила, нужно ли мне покупать нечто подобное, я б ни при каких условиях не согласилась. Нечестно это. Вероятно, сделав такой недешёвый подарок, мама хотела восполнить свой "материнский долг", восполнить ту заботу, помощь, которой я была лишена несколько месяцев, но мне хотелось душевной помощи, не материальной.

– Дорогая вещь, - улыбнулся Марк, вернувшись.
– Нравится?

– Нравится, но такие штуки не для меня. Жаль затраченных денег. На сколько тянет этот фотоаппарат? Тысяч на двадцать - двадцать пять?

– Примерно.

– Когда-то давно, когда у меня были люди, которых я считала друзьями, и наполеоновские планы на будущее, я мечтала о таком подарке, теперь понятия не имею, что с ним делать. Соседей снимать?

Сев за стол, Марк рассмеялся.

– Допустим. Как вариант неплохой.

– Как-то не особо вдохновляющий. Тёть Инна с туповатым взглядом, в растянутых трениках и выцветшей майке или её лысый муж с волосатой грудью мало походят на муз. Надо быть извращенцем, чтоб увидеть в этом высокое.

– Кир, а если серьёзно, есть идея получше. Устрой фотосессию маме и брату. Выберите день, сходите вместе в кафе, к ёлке на площадь, в лес - не знаю, просто проведите время вместе, сохранив в виде хороших снимков. Думаю, прояви ты инициативу, никто не подумает отказать. Мама с Кириллом были бы счастливы. Пусть это будет твоим им предновогодним подарком.

– Было б неплохо, - тронутая представленным согласилась я.

– Не хочу вмешиваться в ваши семейные отношения, но я бы на твоём месте попробовал наладить контакт с мамой. Забыл бы про эти личные обиды, попытался б посмотреть на всё более зрело, мудро. Тебе и самой ведь её не хватает.

Я промолчала. Мы сели пить кофе, который получился отвратительным из-за начавшего киснуть молока, но в те минуты я мысленно была занята другим, потому выпила, ни разу не поморщившись, а Марк... Так он был воспитан, что не мог отодвинуть бокал или прямо сказать: "Невкусный кофе", следовательно, так же, как и я, молча делал глоток за глотком, ничуть не выдав неприязни. Я смотрела на него, благодарила и лишний раз убеждалась, насколько мы разные. Несмотря на семейные истории, несмотря на перекликания мировоззрений, миры, в которых мы обитали, не пересекались. Я чувствовала, что если мне и суждено когда-либо быть в отношениях с человеком, этот человек должен быть таким же дырявым, таким же проколотым, протыканным, как я, а иначе ничего не выйдет, бессмысленно и начинать. Я не видела с собой кого-либо из благополучной семьи, социально успешного, довольного жизнью, никого, кто был бы связан с системой, с миром, противопоставленным общаге. Застывшей в ней грязи и моральному холоду. Не говорю, что мне хотелось быть рядом с алкоголиком или наркоманом, тираном, недалёким дегенератом с IQ ниже пятидесяти, нет. Просто нужен был человек, которому не пришлось бы опускаться на дно, он сам должен быть с этого дна. А Марк не был. Его жизнь в корне отличалась от моей. Такие, как он, обычно живут счастливо, поскольку умеют ценить это счастье, умеют его создавать, видеть, я же была лишена подобной способности. Умела сеять вокруг себя лишь сгустки проблем и гноящихся нарывов. Не представляла своё будущее, но ясно могла вообразить будущее Марка, где я не значилась при любом раскладе. Я прекрасно понимала, что данный этап жизни был для него остановкой. Неосознанной остановкой, конечно, но это факта не меняло. И то, что однажды он сам соберёт свои вещи и закроет дверь с обратной стороны - в этом ничуть не сомневалась. А иначе жизнь была бы поэзией, тогда как она жёсткая, сатирическая проза. Сентиментальности или утопичности, романтики эта проза лишена. Есть намёки, но намёками они всегда остаются.