Но не это за время работы в "Итальяно" произвело на меня наиболее значимое впечатление. Кое-что другое. Работала вместе с нами такая же, как и я, обособленная ото всех девушка - уже не помню точно, как её звали, то ли Настей, то ли Надей. Допустим, Надей. Мы не общались, но однажды возвращались после смены вместе домой, разговорились. Она с тревогой в голосе призналась, что старается не сближаться с девушками, так как мало верит в женскую дружбу, поскольку была уже не раз научена опытом, поэтому "лучше было б нам, конечно, идти всю дорогу молча", но существовало что-то, с чем ей не с кем было поделиться, а поделиться нужно. Спросила, не могу ли эти полчаса дороги стать её слушателем, я, разумеется, согласилась. Слушать мне нравилось больше, чем говорить.

– Не подумай, что я хочу тобой попользоваться, просто с детства так завелось, что если я в чём-то запутываюсь, то существует лишь один способ распутаться - рассказать кому-то. Не ради того, чтоб получить совет или утешение, а с целью услышать себя со стороны и постараться объективно взглянуть на ситуацию. Пробовала пару раз говорить с вымышленным собеседником, не работает.

– Я понимаю, - кивнула я.
– Говори, сколько угодно. Слушать мне никогда было не в тягость.

– В общем, - нерешительно начала она, спрятав руки в карманы пальто.
– Эта история касается моей семьи. Ну, как семьи - я бы вряд ли назвала её семьёй в том смысле, в каком следует понимать, но всё-таки формально мы семья. Из трёх сестёр я старшая. Средней - восемнадцать, младшей - тринадцать исполнилось недавно. Родители никогда нами особо не занимались, росли каждая сама по себе. Бывает, садимся вместе ужинать, завтракать, иногда ведём посредственные беседы. В наше время это, наверно, типичная ситуация - ничего необычного, когда компания совершенно разных людей, живя под одной крышей, называет себя семьёй. Родственниками. Но это не суть. На днях случилось кое-что не особо приятное, после чего я до сих пор в себя прийти не могу. Да, я не сказала, среднюю сестру зовут Дашей, младшую - Олей. Об Оле в данном контексте нечего сказать, а что касается Дашки - не знаю, с чего начать. Ты когда-нибудь влюблялась, Кир?
– добавила она обеспокоенно, задержав на мне широко раскрытые глаза.

– Было такое, - отмахнулась я.
– А что?

– На что были похожи эти чувства? Именно в ранний период влюблённости.

Я попыталась вспомнить. То время, когда я только-только осознала, что влюблена в Климта, из памяти напрочь стиралось.

– Я была влюблена в лучшего друга, поэтому сложно сказать, на что конкретно это походило. Рядом с ним мне было тепло, расставаться не хотелось, хотелось как можно больше говорить, видеть его, чувствовать запах. Ощущение чего - то лёгкого, неуловимого.

– Я почему спрашиваю - просто сама никогда ничего подобного не испытывала и знать - не знаю, что происходит с человеком, когда он находится на эпогее так называемой любви. Ладно, извини за вопрос, за любопытство. Это вообще, может, к истории никакого отношения не имеет. Я говорила, что моей средней сестре - восемнадцать. Сложный возраст, да и сама Дашка по характеру из нас троих самая сложная. Мы неплохо с ней ладим, но что у неё в голове - я так и не сумела за восемнадцать лет понять. Она ушла из школы после девятого класса, сказала, что не потянет ЕГЭ, поступила учиться на парикмахера - так, ради какой-то специальности, ничем конкретным не увлекается. Никогда ничем дополнительно, кроме учёбы, не занималась. Походила полгода в художку - бросила, мама пыталась на танцы её записать - бесполезно. Мы всё ждали, когда в ней естественным путём проснётся тяга к чему-либо, но тщетно. Может, и есть у неё какая-то мечта, какое-то желаемое дело, но в таком случае, выходит, что она профессионально его скрывает. Смотрит аниме, как и многие её ровесницы, играет в игрушки на планшете, постоянно зависает в социальных сетях, книг не читает, иногда гуляет с подругами. Наверно, это болезнь поколения, не знаю. Пару месяцев назад рассталась с парнем, иначе говоря, он её кинул. Расставание переживала очень болезненно, они встречались около двух лет, причем отношения эти выходили за рамки поцелуев и посиделок на лавочке. Мы в семье даже в какой-то степени вздохнули с облегчением, когда они расстались, мутный был парень. Не очень приятные будил чувства. Дашка, конечно, страдала. Вечно ревела, видеть никого не хотела - стандартное поведение брошенной девушки, но со временем рана затянулась, она стала спокойнее, по отношению с нами стала вести себя более открыто, более тепло. Правда, недолго. Уже через два месяца нашла другого. Артёмом зовут этого парня. В первую встречу произвёл положительное впечатление - общительный, рассуждает не по возрасту умно, спортом занимается, сразу показал, что к Дашке у него серьёзные намерения - с родителями познакомил, с бабушкой. Я была рада за неё, искренне рада. Но что меня смутило - не прошло и трёх недель, как они уже стали спать - напрямую этого, конечно, никто из них не говорил, но то было ясно из разговоров с сестрой, из её поведения. Казалось, грустный опыт с прежним парнем ещё долго не позволит ей лечь в постель к кому-то, а нет. Всё повторялось. Я не пыталась и не пытаюсь чему-то учить её, у меня и прав на это нет, этим родители должны заниматься, но отцу похер, а маму она не слушает. Считает себя взрослой, самостоятельной личностью. Ну да, девятнадцатый год - нелепо запрещать вести половую жизнь, да и как это сделать? В общем, когда это всплыло - тревогу бить никто не стал. Может, действительно такая сильная любовь? По крайней мере, на тот момент встревать в эти отношения никто не спешил. Даша светилась от счастья, всё пела песни о том, какой Артём хороший, какой заботливый и внимательный, как он боится её потерять. Единственное, что смущало - его чрезмерная ревность. Он знал насчёт её прежних отношений, и при любой возможности старался что-то выпытать, поддеть, упрекнуть. Меня это насторожило, помню, сказала ей, что если он уже так себя ведёт - это плохо, стоит взглянуть на нашего отца - собственника и на то, чем это грозит ей в будущем. В ответ она сказала: "Нет, это другое, он ведь не пытается подловить меня на измене, а просто волнуется, что я по-прежнему думаю о прошлом, что чувства те не до конца угасли". "А они угасли?" - добавила я, Дашка кивнула. Весь май и июнь они провели вместе. Или она сидела у него сутра до вечера, или он у нас. Мама сама чуть ли не влюбилась в этого парня - её типаж, что говорить. Отец тоже слова плохого об Артёме сказать не мог, Оля только его невзлюбила. Почему? Объяснить не могла. Сказала лишь, что сразу не понравился. В остальном же всё было идеально. А в последние дни Дашка вообще перестала появляться дома. Незаметно по утрам уходила, возвращалась, когда все спали. Дня четыре мы её не видели. А позавчера ночью мама решила встретить Дашку, поговорить с ней о том, что некрасиво перед родителями Артёма четыре дня подряд до полуночи сидеть в гостях, не стоит ей портить о себе впечатление. Я той ночью легла спать, как обычно, ждать сестру и присутствовать при их разговоре с мамой было глупо, но на следующее утро мама вошла ко мне в комнату с непониманием на лице. Спрашиваю: "Что случилось?", она мне: "Что у нас с Дашей происходит?". Говорю: "В смысле? А что с ней происходит?". "Она вся синяя. Ноги, задница, руки в свежих кровоподтёках. Под подбородком уже желтеющий синяк, над губой синева, у глаза тоже жёлто всё. Говорит, они с Артёмом так бесятся. Но что за бред? Чтоб такие синяки наставить, надо намеренно избить человека. Ходит, как лохудра в лосинах и его майке - чтоб следов от побоев видно не было. Голова грязная, раньше каждый день мылась, а в эти дни, получается, специально из дома быстрее сбегала, в ванную даже не заходила, чтоб с нами не встречаться". Я слабонервная, поэтому меня от услышанного сразу затрясло, да и какой ещё могла быть реакция? В голове не укладывалось произошедшее. Мама говорит: "Артём придёт к нам сегодня, буду с ним разговаривать. Отца пока расстраивать не стану, вернётся из рейса, сам всё увидит". Проснувшись, Дашка сразу побежала в ванную, помылась, вышла опять в своих лосинах, в халате тёплом, мы поздоровались. Синяки на лице действительно были нехилые, она тут же начала оправдываться: "Я ударилась". Лезть я не стала, забрасывать её расспросами, мне и смотреть-то в её сторону было больно. Весь день она просидела в своей комнате, вышла только часа в три поесть, чай попить - всё. Я сомневалась в том, что Артём действительно посмеет явиться к нам, думала, струсит, но нет, к пяти часам, как и обещалось, пришёл. Представить себе не могла, как он отмажется, как загладит вину за Дашку. Когда они втроём ушли в комнату разговаривать, меня и Олю трясло. Однако разговор был непродолжительным. Покинув комнату, мама показалась на кухне снова с округлёнными глазами. "Ну что?
– спрашиваю.
– Что говорит?". "Говорит, что Даша сама попросила её избить, - пролепетала она с написанным на лице сомнением.
– Хотела один раз попробовать". Я, разумеется, в эту брехню не поверила. Как поверить в то, что твоя сестра имеет садомазохистские наклонности? Она с детства была ласковым ребёнком, постоянно лезла обниматься, откуда у неё могут быть склонности к насилию? Маме говорю: "Что думаешь об этом?", а она мне: "Я понятия не имею. Или я отстала от жизни, или абсолютно не знаю своих детей". К часам семи она приготовила голубцы, позвала к столу Дашу с Артёмом. Никогда не попадала в более неловкую ситуацию: сидела напротив этого урода и не могла поднять глаза. А самое удивительное то, что мне вдруг даже стало их жаль, представляешь? Поразительно. После ужина они смотрели в обнимку телевизор в зале, периодически целовались. Некрасиво было - да, я не понимала, к чему эта демонстрация чувств, никогда раньше в присутствии семьи Дашка себе такого не позволяла, а мне с какого-то фига было их жалко. Когда Артём ушёл, мама сразу же обрушила на Дашку обвинения в распущенности, испорченности, заявила, что не позволит устраивать дома притон, так как у неё растёт младшая дочь, которой ещё рано видеть подобные сцены любви и их последствия. Та разревелась, обиделась, сказала, что мама ничего не понимает. Да, мама действительно ничего не понимает, и я не понимаю. Той же ночью я накатала сообщение Артёму, дословно уже не воспроизведу, но смысл был в том, что он последняя тварь, раз сумел избить девушку - неважно при каких обстоятельствах: попросила она или нет. Сам факт делает его свиньёй. На что этот парень ответил: "Ты не права. Я не избиваю твою сестру, я люблю её и хочу, чтоб она была счастлива. Я никогда не стал бы просто так поднимать на неё руку". Удивительная получается ситуация: человек ходит с синяками, причём если бы то были следы экспериментального секса, то синяки находились бы лишь на теле, но у неё и лицо синее. Можно было б сделать вывод, что это последствия жестоких побоев, но стала бы Даша защищать Артёма, целоваться с ним на наших глазах, избив он её не в порыве страсти по просьбе, а на почве ревности? Продолжила бы она ездить к нему? Отцу говорить о том, что случилось, мама не стала. Самому ему было безразлично ни то, откуда у Дашки синяки (он даже не заметил их), ни то, где она пропадает целыми днями. В общем, я не знаю, что думать. Пересилить себя и попытаться поговорить с сестрой на эту тему не получается. Да и что она скажет? То же, что и маме. Дома её по-прежнему не бывает, синяки желтеют, Артём больше к нам не приходит. Что у них там за отношения, чем они занимаются целыми днями у него в квартире, мне представить тошно. Ужаснее всего во всей этой ситуации то, что она всех нас оттолкнула от себя. Я понимаю, что любовь, чувства (это в лучшем случае, конечно), но нас для неё больше не существует. До отношений с Артёмом такого не было. Я понять не могу, что с ней происходит. Им по восемнадцать лет, возраст, когда говорить о серьёзных чувствах, наверно, рано. Всё может измениться и через месяц, и через неделю, тем более если началось так бурно. Что станет с Дашкой, если Артём наиграется и кинет её? Может, так, конечно, было б лучше, но я бы умерла. В общем, не знаю, как вести себя. Грустно смотреть на происходящее.

Я долго молчала, пытаясь уложить эмоции, переварить услышанное, потому что ситуация была явно не ординарной. Собраться с мыслями не получалось.

– А что сложнее принять: то, что у твоей сестры садомазохистские отклонения или же то, что она настолько одинока?

Надя тоже долго не говорила. Шла, глядя под ноги.

– Наверное, второй вариант, - наконец прошептала она, не поднимая взгляда.
– Мне страшно за её будущее. Я готова смириться с озабоченностью, но представить, что она цепляется за человека, который её избивает, лишь для того, чтоб не чувствовать себя одной - что тут скажешь?

До остановки мы дошли молча. Я понимала, что мои слова вряд ли были способны чем-то помочь. Да и не ради поддержки затевался разговор. Здесь подсказку могло дать только время. Время и сама Даша. Надя знала это, и думаю, той же ночью решилась на беседу с сестрой. Хотя...кто знает. В любом случае она не вышла в следующую смену, а Татьяна заявила, что этот человек уволился по собственному желанию. Что там было дальше в истории Нади, я на тот момент не знала. Жуткая ситуация. Я долго думала об этом, долго пыталась понять суть, но пришла к тому, что не существовало в этой ситуации сути. Существовало подобие семьи, существовало одиночество, существовала психическая травма. Какая - этого мне никогда не узнать, но хотелось поговорить с этой Дашей. О чём она молчала? О чём молчат все эти юные девушки, которых избивают такие вот возлюбленные?

17 глава

Испытательный недельный срок от Татьяны я всё-таки выдержала, меня не уволили. И того я держалась на плаву уже более десяти смен. Не скажу, что привыкла, что стала чувствовать себя среди людей более раскрепощённой, нет. Да и физически было тяжело находиться по пятнадцать часов в день на ногах, болели спина, руки. В выходные дни я читала книги, практически не выходя из дома. Питалась бутербродами из хлеба и масла, яйцами. Изредка жарила картошку с луком. За тот период жизни заметно похудела - джинсы болтались на тазовых костях, щёки впали, тощие руки удавалось спрятать за широкими футболками. О маме, о Кирилле старалась не думать. Впала в какой-то духовный застой. Совершенно ничего не чувствовала, ко всему рождалось тупое, бессмысленное безразличие. Как с ним бороться, не знала, да и нужно ли было? Стоило дать волю чувствам, как тут же расклеюсь - это я понимала. Пару раз звонил Кирилл, спрашивал, почему не прихожу в гости, признавался, что скучает. На вопрос: "Как дела дома?" отвечал с радостью: "Всё хорошо. Папа с мамой не ругаются". Этого мне было достаточно, чтоб быть за него спокойной. О большем я не мечтала, поэтому вопросы из разряда: "Спрашивает ли мама обо мне?" или "Не хочет ли мама, чтоб я вернулась?" ни разу не осмелилась задать. Если в их семье настал мир, то незачем тормошить его. Незачем вмешиваться. Я осталась в стороне.

Может, не так уж и плоха была моя новая жизнь - я никому не мешала, мне никто не мешал. Лишь вернувшиеся ночные кошмары по-прежнему не давали спать крепким, беспробудным восьмичасовым сном, оттого я старалась ложиться как можно позднее, вставать как можно раньше, отчего мало высыпалась. Это тоже здорово сказывалось и на внешнем виде, и на моей рабочей заторможенности, но Татьяна смирилась и если и запугивала увольнением, то чаще всего оттого, что я была неразговорчива или холодна с клиентами. А как быть тёплой с людьми, смотрящими на тебя, как на грязь?