Воскресное утро. В комнате М а к с ю т а — он бреется электробритвой и одновременно разглядывает картинки в журнале «Огонек» — и З о б о в — сидит за столом, просматривает деловые бумаги.

З о б о в. Слушай, Николай.

М а к с ю т а. Мм?

З о б о в. Не помнишь? Мы во вторник брали автокран у комбината?

М а к с ю т а. Скажу точно — четырнадцатого, то есть в понедельник. «Что-то с памятью моей стало»?

З о б о в. Старею.

Смеются.

Ну что, на пляж?

М а к с ю т а. А может, в лес? Я видел — мужик грибы тащил. Катька из ресторана поджарит.

З о б о в. Да откуда грибы? Лето же.

М а к с ю т а. Колосники. Вот такие грибы! А вечером соберемся. Альфреда звать?

З о б о в. Да не пойму… Вроде не совсем удобно.

М а к с ю т а. Комплексуешь, начальник?

З о б о в. Забочусь о нашем моральном облике, Николаша.

М а к с ю т а. А у нас все по закону. Могу доказать.

З о б о в. Да это можно, доказать все можно.

М а к с ю т а. Я тут с таксистом разговорился. Он рассказал, как случайно сбил пьяного. В таком деле, говорит, главное — не подходить к жертве. Если проявишь гуманизм, значит, виноват!

З о б о в. Вывод?

М а к с ю т а. Если сбил по закону — совесть ни при чем.

З о б о в. Я думал, у совести свои законы.

М а к с ю т а. Это что, «мальчики кровавые в глазах»?

З о б о в. Хотя бы.

М а к с ю т а. Что-то сомневаюсь. Так недолго и в загробную жизнь поверить.

Появляется А н т и п о в, несет сумку с продуктами.

А н т и п о в. Надо дежурство по завтраку в выходной считать за два.

З о б о в. Да ладно тебе. Чего принес?

А н т и п о в. Сырки, молоко и суп-письмо. Десять пакетов. Суп рыбный.

М а к с ю т а. Я тебе сказал, пусть сходит Платон Каратаев. Ему все равно, где с бабами трепаться — в магазине или тут с тетей Зиной.

А н т и п о в. Знаешь, я так не умею.

М а к с ю т а (присвистнув). Да что это с вами, голуби? Значит, он остается? Слушай, Зобов, в чем дело?

Вошел с чайником в руках М у х и н.

М у х и н. Душ-то открыт! Вода горячая, идите, ребятки.

З о б о в. На речку сходим.

М у х и н. Чай готов — извольте бриться!

На шутку никто не обратил внимания.

(Помолчав.) Может, и мне с вами на речку? Я еще не купался.

М а к с ю т а. А мы сначала — в лес.

М у х и н. В лес? В лес-то еще лучше!

На это Мухину тоже ничего не ответили и молча все принялись завтракать.

(Не выдержал, встал из-за стола, аккуратно собрав крошки хлеба и по привычке отправив их себе в рот.) Эх вы, ребятки. Что ж, думаете, я не понимаю? Да я с вами никуда и не собираюсь! Это я так, для поднятия настроения. А направляюсь я как раз по другому адресу — на базу. Никита, тебе как бригадиру говорю: ухожу по собственному желанию. Вот тебе и заявление.

З о б о в (выходит на авансцену, в зал). Перед моими глазами на столе лежала половина тетрадной страницы. Акимыч экономил и на бумаге — это у него, как он объяснял, еще с довойны. На странице, цепляясь за линейки, спотыкались каракули «заявления». Эти семь-восемь слов на тетрадном листке я читал, наверное, с минуту. (Мухину.) Забери свое заявление. Не торопись, не пори горячку.

М а к с ю т а. Сергеич, ты что?

З о б о в. Я давно сказать хотел, Митрофан Акимыч: все у нас по-прежнему, работай, будет все как было.

М у х и н. Да вы думаете, я обиделся? На что обижаться? Молодой тянется к молодому! Вы парня этого берите, не сомневайтесь. Я о нем кое-что разузнал — малый подходящий, компании не испортит.

А н т и п о в. Ух ты какой, Мухин, волевой.

З о б о в. Это у тебя под влиянием минуты. Не показывай характера ни к месту.

М у х и н. Ничего не минуты! А ждать больше нечего.

З о б о в. Ну, как знаешь.

М а к с ю т а. Все путем, начальник. Может, он себе получше местечко отогрел, ничего не известно!