Ж а к о в. Богатая вещь.

А н т и п о в. Дорогая.

З о б о в. Ее еще достать надо. В очереди стоял. Что ж ты не удивляешься? Отцу дарю молодежную куртку, а он у меня бухгалтер, в совхозе живет. Мужичонка невидный, и размер — сорок шестой. А я ему — такую модную одежку.

Ж а к о в. Он ее и не наденет.

З о б о в. Да? Ты так думаешь? Наденет. Что ж ему теперь — всю жизнь в сером ходить? Картоху одну есть? Я, например, в прошлый приезд ананасов ему привез. Он их первый раз и увидел. Всю жизнь — на одном месте. Весь путь его — от Ржева до Берлина да от дома до конторы. Я тоже сначала считал, что отец — скучный человек. А ты пойми, что значит сила обстановки!

Ж а к о в. Так многие живут.

З о б о в. Я так не живу.

Ж а к о в. Вот пусть тобой и хвастается.

З о б о в. Да разве я об этом? (Выходит на авансцену, в зал.) Он не понял меня. Конечно, почему бы отцу и не похвастаться. Но я посылаю не для этого. Мне кажется, что я в чем-то виноват перед ним. Я объездил уже полстраны, захотел — поехал на Кавказ, захотел — на Север. Через годик думаю махнуть в Среднюю Азию, а может, и в Африку поеду поработать — не исключено. А отец как Акимыч: где поставили, там и стоит. И вообще, у меня рост — метр восемьдесят четыре, а у него — метр шестьдесят пять. Для него потратить десять рублей — целое дело. Не потому, что жаль, а так привык. А я с десяткой в ресторан и не зайду. Если у отца денег не хватало, он начинал беспокоиться, волноваться. А если у меня деньги кончаются, я спокойно занимаю до получки. Нам легче жить без необходимого, чем без лишнего. А они всегда рассчитывали только на необходимое. Я пошлю отцу эту яркую куртку потому, что это — лишнее. Мне хочется отдать ему хоть немного из того, чем пользуюсь я. (Помолчав.) Мы сидели, обсуждали Акимыча и не догадывались, что с нами происходит: так, вроде небольшая перебранка на почве личных воспоминаний… (Возвращается к ребятам.)

М а к с ю т а (напевает, пощипывая струны гитары). «Ты у меня одна заветная, другой не будет никогда…» Да. В жизни все бывает по одному разу, репетировать не дают. Знаете, чьи это слова, кто мне это сказал? Наш Митрофан.

Ж а к о в. Бей в одну точку — и выйдешь на свою дорогу.

З о б о в (улыбаясь). И все будет в порядке, так?

Ж а к о в. Не понял, бригадир?

А н т и п о в. Что значит «в порядке», елки-палки? Вот Мухин никуда не бил, и «точка» у него была довольно-таки своеобразная — «настоящая любовь».

Ж а к о в (прерывает). Да он у вас блаженный!

А н т и п о в. Блаженный — это придурок. А он — добрый человек. Может, не встречал? Не повезло.

Ж а к о в. Чего вы на меня опять бочку-то покатили? Это вам надо было соображать!

М а к с ю т а (наигрывая на гитаре). Хочу сказать тебе, дорогой Альфред. У нашего Акимыча было такое отношение к людям. Такое отношение! Кому и поучиться.

Ж а к о в. Мне, что ль?

М а к с ю т а. Да мне, мне, утихни.

Ж а к о в (вскричал). Так и учились бы!

А н т и п о в. В долг дать — пожалуйста…

Ж а к о в. Хорошо.

А н т и п о в. Лишний раз в магазин сбегать — идет, слова не скажет.

Ж а к о в. Хорошо!

А н т и п о в. Ему же вся гостиница, где бы мы ни жили, — ему всегда тащили в починку!

Ж а к о в. Совсем хорошо.

М а к с ю т а. Один, понимаешь, ручку тащит, другой — лампу, кипятильник, часы, куклу — глаза, понимаешь, не закрываются.

А н т и п о в. Настоящий русский умелец!

Ж а к о в. Понимаю.

М а к с ю т а. А ты можешь понять, как мы жили?! Мы ни разу не поссорились!

Ж а к о в. Понимаю. (Встает.) Понимаю.

М а к с ю т а. Ни разу, Альфредик. Разве это ничего не стоит, скажи?

Ж а к о в. Многого стоит!

А н т и п о в. Он нашу жизнь склеивал.

З о б о в. Вот именно, умный ты мальчик.

А н т и п о в. Жил рядом — тем и склеивал.

М а к с ю т а. «Гори, гори, моя звезда…»

Ж а к о в. Значит, будет так. Если мы здесь не по пьяному делу и слова ваши скрывают содержание…

М а к с ю т а. Сядь. Утихни.

Ж а к о в. Не хочу.

М а к с ю т а. Это мы так! Бывает такое настроение?

З о б о в. Ты здесь ни при чем.

Ж а к о в. Нет, минутку. Так вот, я понял ситуацию: место это чужое и занято крепко.

М а к с ю т а. Да сядь, сядь! Золотой парнишка, практичный такой… вроде нас!

Ж а к о в. Не знаю. Но у меня правило: свое — бери, чужое — не подходи. Не мое это.

Пауза. Затемнение.

З о б о в (один, на авансцене). И наш Альфред Жаков, наша надежда и мечта, можно сказать, покинул нас. Ушел, а через день уехал к невесте — искать свое счастье. И все осталось как прежде. Почти как прежде… Не хочется вставать на цыпочки, но высокое складывается из простых чувств. Кто мог подумать? Мы любили нашего Мухина. Просто любили. Бывает же такое?..