Где этот… ухажер твой?

В а л я. А я почем знаю.

С т р у г а л е в (строго). Валентина, не придуривайся.

В а л я. У себя. В каюте. А что?

С т р у г а л е в. Ведь уезжает?

В а л я. Утром. Пятичасовым.

С т р у г а л е в. Ну и все. Не вздумай готовить на дорогу. «Толстой» — с буфетом, может взять себе чего-нибудь. (Ждет ответа.)

Валя молчит.

Или у тебя со мной разногласие?

В а л я. Не беспокойся, никто ничего не заметит. Тебе это важно?

С т р у г а л е в. Ты меня не учи. А позора на моей голове и так больше, чем надо.

В а л я. Что ж мне теперь — не шелохнуться?

Сигнал с баржи Антонова: два коротких и один длинный.

С т р у г а л е в. Ладно, вас не переговоришь. Девчонку-то Тамаркиной матери спихнула? Опять за удовольствиями погналась?

Валя молчит.

Провожать не вздумай. Чтоб ни Тамарки, ни тебя утром не было, я сам выйду провожу. Ясно? (Уходит на берег.)

Валя поднимается в зал ожидания.

Т а м а р а. Сказала?

В а л я. Ему скажешь. Напишу записку и оставлю на столе.

Т а м а р а (гневно). Правильно. Он тебе кто? Отец — всего-то! Кормил, одевал, в Крым возил — прогревал, когда ты без матери вот такой соплюшкой осталась. Так что теперь с ним — антимонии разводить? Бросить и забыть, делов-то!

В а л я. Да ладно тебе ноздри раздувать. Что я ему скажу? Что?!

Т а м а р а (бойко). Как — что? Вторая попытка, вроде не запрещено!

В а л я. Не буду я говорить, что с Толиком. Неужели я не имею права просто уехать?

Т а м а р а. Скажи — на заработки.

В а л я. Не поверит. Да что я, не человек? Уеду, и все.

Т а м а р а. Ты не человек, ты мать — у тебя ребенок. Я бы на твоем месте знаешь что?.. Пусть он говорит, Толик. Чего отсиживается? Бережешь его, что ли? Я тебя не понимаю, Валентина. Пусть идет и говорит! Пусть берет ответственность, пусть обещает! Если не получится, будет хоть кого ругать.

В а л я. Да нет, я так не хочу.

Т а м а р а (подскочила). Ну да, такая особенная! Валентина, не заносись. Все равно все узнают!

В а л я. А я так сделаю, что не узнают.

Т а м а р а. Ой, ой, не надейся, не воображай, пожалуйста, что ты можешь, чего другие не могут. Что платье-то бросила? Смотри какая, бросила. Давай гляди, до каких вырез делать. До сих, до сих? Решай.

В а л я. Еду устраивать свою жизнь. А детали никого не касаются. Валюшку могу взять с собой. Поедем — я и она.

Т а м а р а (с силой). Нет уж, ты ребенка в свои шашни не путай! Ты детскую психику не ломай — потом горько пожалеешь. Валентина! Так эти дела не делаются!

В а л я. А как? Может, так, как я первый раз замуж выходила? Платье белое, цветы, ключи от комнаты, а потом — мордой об стол.

Т а м а р а. Не обязательно. У меня лично — по-другому.

В а л я. А, уж у тебя.

Т а м а р а. Во всяком случае, не развелась. (Сквозь слезы.) Что я, за себя, что ли, переживаю? За себя?!

В а л я (берет наконец платье). Оно все-таки летнее, можно и пониже.

Т а м а р а. Давай указывай. Мне хоть до каких.

В а л я. Ты еще оборку обещала.

Т а м а р а. Да вот она, твоя оборка. Только говори, где пришивать.

В а л я. Как — где? Посередине плеча, как в журнале.

Т а м а р а. А надо?

В а л я. А как же. Там написано: рекомендуем, у кого широкие плечи.

Т а м а р а. «Написано». Твои плечи, дорогая моя, оборками не прикроешь.

В а л я. А я и в семнадцать была такая. И с такими плечами и со всем прочим. И никто меня «тростиночкой» не звал!

Т а м а р а. Чего ты, ну? Не волнуйся, подруга, все твое — с тобой, носи себе на радость. Но я бы на твоем месте не приплясывала, ага, а то как останешься с одними оборками!

В а л я (мрачно). Ладно. Не нужно. Ничего не нужно. Ни оборок, и платье тоже брось. Дай сюда. (Хватает со стола ножницы.)

Т а м а р а (отпрыгивает с платьем). Ты что? Уже совсем, да?..