Это чёрная тянущаяся повязка с прорезями для глаз.

– Да, можно начинать.

Они опять ржут. Я и сам давлюсь от нервного смеха.

Андреа устанавливает маленькую камеру на штатив, продолжая ухмыляться.

– «Зорро», дубль первый. Мотор, камера, экшн, - громогласно возвещает он.

Петра хихикает, а у меня от немого смеха сводит мышцы живота. Подхожу к кровати, сажусь рядом с девочкой. Теперь наши глаза примерно на одном уровне, стрелять не имеет смысла. Она такая же хрупкая, как и была, замирает, замечая мой уверенный взгляд. Под маской я чувствую себя в полной безопасности.

Ещё вчера я винил себя в том, что не научился жить и любить, что веду себя, как бесхребетный моллюск, качусь по жизни, как перекати-поле. А сегодня безропотно подчиняюсь воле крёстного и даже рад такой перспективе. Ведь это несложно? Просто делать то, что тебе велят. Тем более Петра выглядит так аппетитно.

Первое прикосновение к малышке обжигает новизной ощущений. Я забираюсь руками под платье, изучая неизведанные холмы и долины. Её горячее упругое тело словно вылито из свинца. Моя нежность находит отклик, поцелуи достигают цели.

###

Мириам с Аней не отвечали, с каждым днём я всё больше утверждался в мысли, что совершил ужаснейшую непростительную ошибку. Это чувство вины, испепеляющее изнутри, выворачивало наизнанку, как поросли бамбука, прорастало сквозь меня. Я перестал отдавать себе отчёт в том, что происходит, что это происходит со мной, да и происходит ли вообще. Любовь, всё это время заполнявшая меня целиком, неожиданно проснулась, закипела раскалённой обжигающей лавой, перелилась через край и полностью вытекла, оставив сосуд пустым. Моя вера в счастье пошатнулась, и я снова превратился в беспомощного кафка-таракана, неудачника-дрочера, того самого мальчика на побегушках из операторской, который возомнил себя богом, мечтал о прекрасной жизни. Я ненавидел себя, первое время сопротивлялся. «Всё ещё может поменяться», - успокаивал я совесть. Но этот огонёк оптимизма становился всё меньше, пока окончательно не погас.

Все люди, впадающие в депрессию, делают это по-разному: одни начинают пить, у других пропадает аппетит, третьи причиняет себе или окружающим боль, как это делала Мириам. Мне хотелось убежать, вырваться из когтей всепоглощающей пелены забвения. Но тогда я ещё не знал, что от депрессии нельзя убежать, что она живёт в голове, а не вокруг нас, что это не мир поменялся, а я поменялся.

Моё тело продолжало функционировать. Разум зациклился на неразрешимых задачах и не хотел отпускать. Эмоции и чувства омертвели, остались только рефлексы.

Человек жил: вставал каждое утро, завтракал, чистил зубы, валялся в постели или бесцельно гулял по улице, но ни с кем не общался. В назначенный день он собрал чемодан, сел на такси и отправился в аэропорт. Никому не было до него дела. Родители и знакомые с безразличием восприняли его сообщение о том, что весь последующий месяц он будет находиться в командировке в Италии.

«Будет лучше, если самолёт разобьётся», - со злорадством думал он, вздрагивая при каждом толчке во время взлёта.

Его уже не волновала перспектива сниматься в итальянском порно, наоборот, ему хотелось окунуться в эту грязь, увязнуть в ней по уши, захлебнуться в жиже.

Рим странным образом напомнил ему Минск. Сталинский ампир родного города плавно перетёк в пышное великолепие столицы древнего мира. Римляне точно так же давились в душных автобусах и переходили дорогу на красный. Они так же не обращали внимание на пыльный музей, в котором жили, в котором днём варились, как в адском котле, а ночью сношались, как кролики.

Его поселили в крошечной шкатулке недалеко от киностудии. Здесь не было ничего лишнего, только кровать, шкаф и узкое окошко, выглядывающее на стену соседнего дома и часть улицы.

С наступлением темноты там просыпалась ночная жизнь. Десятки транссексуалок выстраивались вдоль тротуара в обтягивающих юбках, чулках, топиках. Полуголые, на шпильках они задирали короткие платья перед проезжающими клиентами, выпячивая свои достоинства, иногда специально подведённые к черте невозврата, готовые разрядиться в любого, кто отважится закончить начатое на тротуаре.

Он часто подсматривал за ними, как они мастурбируют, готовясь к встрече с клиентом. Он начинал невольно трогать себя, ощущая болезненность выбора, не понимая, на чьей он стороне.

Лаура, пышная бразильянка, гримирующая мужской подбородок и скулы по полчаса, вечно чем-то недовольная, резко меняющая настроение от дикого восторга до женской истерики, приходила за ним ближе к обеду.

Однажды он заметил её в обществе дам на улице похоти и разврата. Значит она работала не только днём в студии, но и ночью на улице. В кино она подставляла попу под всё, что движется, эректильная функция из-за гормонов ослабла. На улице она повела себя точно так же: подъехала машина, Лаура подошла ближе, повернулась и начала трясти задом, не давая клиенту сорваться с крючка. Две огромные булки прыгали вверх-вниз под тонким стрейчем обтягивающего платья. Чёрный водопад волос вздрагивал в такт с двумя сочными дойками, болтающимися спереди. Ткань съезжала вверх, пока окончательно не сползла на талию, оставив абсолютно голый зад на виду клиента.