Длинные ногти выхватывают очередное разорвавшееся зерно, несут его в ротик, задерживаются перед самыми губами, потом неожиданно возвращают на место и протягивают мне.

Я удивлённо вытягиваю губы трубочкой, Мириам аккуратно проталкивает внутрь воздушное зерно. Солоноватые подушечки её пальцев, толстые накладные ногти на секунду задерживаются у меня во рту. Мириам ёрзает на сидении, поправляя куртку, шебуршит коробкой, прежде чем продолжить игру.

Она кормит меня с руки, как дети кормят ягнят на ферме: наслаждаясь прикосновением к моим влажным губам и шершавому языку.

– Теперь сам, - шепчет она, облизывая губы.

Я послушно протягиваю руку и достаю щепотку хлопьев. Коробка наполнена до краёв - мы съели только горку. Мириам помогает мне расчищать завалы.

Неожиданно моя рука натыкается на странный предмет, похожий на гладкую резиновую подушечку. Я пытаюсь вытянуть её, но она не поддаётся. Мои пальцы замирают, ощупывая выпуклые контуры, напоминающие сердечко. Подушечка крепится к основанию, твёрдому, как камень.

Нервно сглатываю, убираю руку.

– Больше не хочешь?
– расстроено шепчет она.

Наши глаза встречаются. У неё завтра оргазм-шоу, она заряжена, как ракета. А взгляд печальный, робкий. Она боится отказа. Боится одиночества, которое, как злая собака ходит за ней повсюду и воет на луну, стоит только отвернуться и лечь спать. Мириам одна в этом городе, Родион эксплуатирует её, как дойную корову. Она думала, деньги сделают её счастливой, отдавалась за гроши, откладывала на операцию, думала, станет красивее, и все будут её любить. И вот она красивая, богатая, одинокая.

– Хочу, - я выбираю любовь, а не деньги.

Обнимаю её левой рукой, прижимаюсь и погружаю свободную руку в коробку. Мириам проводит языком по сухим губам и чуть-чуть сползает по сиденью вниз.

Мои пальцы погружаются в попкорн и находят сердечко. Собираю его в щепотку, аккуратно массирую подушечками пальцев. Мириам выгибает спину и томно прикрывает веки. Мои пальцы похожи на щуп, которым дети пытаются выхватить мягкие игрушки в автомате. Я вцепился в сердечко, пытаюсь выкорчевать его, но оно не даётся. Начинаю скручивания: по часовой, против. Попкорн бесшумно обтекает мою руку.

Мириам смотрит на меня широко открытыми глазами. Эта игра мне знакома: кто первый отвернётся, тот и проиграл. Ей придётся проиграть. Она - как необъезженная кобыла. Если сейчас не сломать её, то потом будет поздно. Она ускачет по прерии и найдёт себе другого хозяина. А меня будет презирать до конца дней. Как несостоявшегося наездника, неудачника, того мальчика из операторской, который влюбился, сводил девочку на одно свидание и облажался.

Так знай же, Мириам, я отлично держусь в седле!

Мои пальцы скачут вверх-вниз, как на родео. Их не стряхнуть и не сбросить. Я сам диктую ритм и правила игры.

Я знаю о тебе всё, Мириам. Ты можешь пялиться на меня сколько хочешь, ты всё равно будешь моей гнедой лошадкой. Будешь стоять в моей конюшне, катать меня, обслуживать меня. Взамен я буду любить тебя, холить, лелеять. Пускай кому-то твой оргазм не принесёт завтра сто тысяч долларов, сегодня ты подаришь его мне!

Её лицо искажается в немой гримасе, похожей на боль, но я-то знаю истинное значение этой боли.

От взрыва коробка с попкорном начинает ходить ходуном. Как высохшие зёрна кукурузы, доведённые до температуры невозврата, начинают взрываться, выворачиваясь наизнанку, выкручиваться в причудливые воздушные облачка, по своей фантазии сравнимые разве что с картинами Пикассо, так и ты, Мириам, взрываешься в моей руке, заливая глазурью попкорн, орошая его вязкой липкой субстанцией, горячей, живой жидкостью, трепещущей, расползающейся по всей коробке.

12

Мириам не выдержала и отвернулась первая. Вернее, она просто закрыла глаза, потому что волна удовольствия накрыла её с головой. Когда мы снова встретились, два огромных чёрных янтаря, сытых, покорных, загадочно мерцали в темноте, отражая происходящее на экране.

Она выудила из коробки воздушное облачко - горячая глазурь полностью обволакивала его, создавая причудливую смесь шоколада и сливок - и медленно положила в рот. На мгновение её веки томно прикрылись, она рассасывала его, а не жевала. Потом нашла ещё одно, такое же облачко, и робко спросила:

– Хочешь?

Перламутровый барашек переливался отблесками света, льющегося с экрана. Я снова уловил в её голосе страх быть отвергнутой.

Я мог отказаться, проявить брезгливость, оставив её в одиночестве доедать саму себя, мог пристыдить её, дать ей повод думать, что я считаю себя чистюлей в отличии от неё, чистюлей, который не разделяет её извращённых вкусов в еде, мог заставить её думать, что я забавляюсь с ней, как с игрушкой, что пока она испытывает нежные чувства ко мне, я отношусь к ней, как к редкой дорогой путане, которая, пускай, так уж и быть, развлекает себя, как умеет.