Николь привалилась к холодной стене и закрыла глаза: видимо, кто-то проклял ее еще до ее рождения. Другого объяснения у нее не было, ибо что бы она ни делала, что бы ни задумала, у нее ничего не получалось. Как бы тщательно она ни планировала все возможные варианты развития событий, на деле все происходило по самому жуткому, абсолютно невообразимому сценарию. И нынешняя ситуация была ярким тому примером.

Разве могла Николь представить, что ее обычная вылазка в стан врага закончится перестрелкой и дальнейшей погоней? Разве она могла хоть на секунду вообразить, что будет отчаянно ждать возвращения Малика (откуда бы он ни вернулся), ибо он был единственным, кто мог ее спасти? Да никогда в жизни. Сейчас, сидя в темном, тесном замкнутом пространстве и борясь за последние капли разума, у девушки, возможно, был последний шанс проанализировать сложившуюся ситуацию и попытаться понять, что и когда пошло наперекосяк.

Малик не шутил, когда сказал, что Николь станет его личной серой: буквально на следующий день ее отправили на нижние уровни (о существовании которых девушка была даже не в курсе) и поселили в новую комнату-сейф: некую увеличенную версию книжного шкафа с двумя полками: первая полка-кровать, вторая – комод для вещей. Николь даже не назвала бы свое новое пристанище комнатой, потому что в комнату, как минимум, можно было войти, в то время как в ее «сейфе» можно было только спать. Этот чертов мутант реально поселил ее в долбанном шкафу, по сравнению с которым, ее прежняя комната (та, в которой она жила до того, как ее бросили в Яму) была пятизвёздочным отелем!

Туалет и ванная были общими для всех серых, благо, их было немного; точнее, их было даже мало – двое, включая Николь. Первая, так звали первую серую (Николь же дали имя «Вторая»; да, инопланетяне точно не перемрут от избытка оригинальности), была едва ли разговорчивей фонарного столба, и вовсе не потому, что была нема или не знала языка, нет; она просто не считала нужным снисходить до Второй, ибо считала собственный статус более высоким. Николь от такого опешила, ведь она никак не могла подумать, что внутри серых могла существовать собственная иерархия (один раб был большим рабом, чего его товарищ, что ли?!), однако, потом все стало на свои места: Первая не была обычной серой: она не занималась кухней, не отвечала за уборку или стирку; она просто спала с Маликом, была его личной шл… наложницей. А вот все вышеперечисленные обязанности, с которыми раньше прекрасно справлялся Эдди, перешли под ответственность Николь. И, видимо, памятуя о том, что Никки просто сходила с ума от безделья, Магистр Малик Великодушный (как же Николь его ненавидела!) решил избавить ее от подобных мук и запретил ей пользоваться ЛЮБОЙ техникой, кроме стиральной машины (земного типа, а не инопланетного; пришельцы не стирали одежду, они синтезировали новую) и плиты (спасибо, что хотя бы электрической). А потому, если у Эдди на уборку, сервировку стола и стирку уходило минут двадцать в день (максимум), то у Николь столько времени уходило только на то, чтобы приготовить половину обеденного блюда. И то, приготовить – сильно сказано, потому что из Никки делали бойца, а не домработницу, и даже если до амнезии девушка и умела готовить или была супер-горничной, то эти навыки канули в небытие вместе с ее воспоминаниями. Удивительно, что Малик не погнал ее в шею еще в первую неделю ее службы: лично Николь не смогла бы есть еду собственного приготовления дольше пары дней – так и отравиться недолго. Хотя, вряд ли мутант это ел: скорее всего, он просто заваливал Никки абсолютно бесполезной работой, ибо то, что ему реально было нужно от серых, давала ему Первая.

По-хорошему, «серость» Николь была ничем иным, как продолжением их дуэли с Маликом: он заваливал ее работой, объемы которой практически выходили за рамки реально осуществимой, и ждал, когда она сломается; Никки же, как и во время поединка, продолжала держать удар. И так же, как и тогда, она начинала выдыхаться.

На третьей неделе службы девушка поняла, что больше так продолжаться не могло: подумать только, она была на Эстасе почти год, и за это время она принимала одно поражение за другим, а теперь еще и рисковала остаться Золушкой до конца своих дней. Нет, ей это надоело: Николь перешла к активным действиям, и, буквально через пару дней, ее активность принесла плоды: девушка нашла (как она думала) способ связаться с Землей.

Облазив каждый уголок апартаментов Малика, Николь не нашла ничего, что могло бы послужить передатчиком, способным передать сигнал хотя бы Оливеру (если тот еще не сбросил Никки со счетов; и если он все еще был жив), из чего напрашивался только один вывод: все коммуникации проходили через единственную, недоступную Николь комнату – спальню мутанта. Ту самую, в которую была вхожа Первая. Дело оставалось за малым: девушке оставалось лишь выяснить, каким образом наложница попадала в комнату своего господина (а именно так она и называла Малика) и попытаться воспользоваться этой техникой самой. Вариантов у Николь было два: в худшем случае, биометрические данные Первой были внесены в базу системы безопасности, что означало бы, что Никки пришлось бы отхряпать своей серой коллеге руку или глаз, чтобы воспользоваться ими как ключом. Не то, чтобы девушка была на это неспособна, нет; просто в этом случае, незаметно раздобыть «ключ» к спальне Малика было бы невозможно, и потому у Николь была бы лишь одна попытка, одна вылазка для того, чтобы найти черт-его-знает что. Не вариант, одним словом. В лучшем случае, у Первой был пропуск, который всего-навсего нужно было незаметненько спереть, не прибегая к расчлененке: и так оно и вышло на самом деле. После нескольких дней неотрывной слежки, Никки наконец нашла то, что искала: маленькую пластиковую карточку-бейдж, которую Первая прятала под многочисленными слоями дорогущей ткани – наложница носила исключительно платья из полупрозрачной и невероятно нежной ткани с абсолютно бесстыжими вырезами. Николь ненавидела ее за это, ведь она сама была вынуждена щеголять в грубом бесформенном рубище. Но, с другой стороны, стоило девушке вспомнить о том, что эти платья, в каком-то смысле, тоже были униформой, она успокаивалась: лучше уж быть пугалом на кухне Малика, чем принцессой в его постели. Наверное.

Все шло хорошо. Даже слишком хорошо, как теперь понимала Николь: если в этой жизни и действовали какие-то законы, помимо законов физики, то их было два: закон подлости и закон баланса. И вот эта парочка действовала всегда и безотказно. С первым было все ясно, Николь никогда о нем не забывала, но вот второй… Второй закон девушка благополучно проигнорировала и теперь, баюкая обгоревшую руку во мраке железного чулана, она за это расплачивалась. Ведь было же очевидно, что если ни с того ни с сего все вдруг начало складываться хорошо, значит, потом все будет очень и очень плохо. Если Николь удалось без проблем напоить Первую и стащить ключ-карту, да еще и сделать это в тот момент, когда Малик вдруг куда-то пропал (он уже несколько дней подряд не возвращался домой; нет, Никки за ним не следила, она следила за Первой, которая все это время ночевала в собственной постели), то засада будет поджидать где-то в другом месте; в том, которое и в голову не придет никогда. Так оно и получилось.

Николь вошла в спальню. До этого она не отдавала себе отчета в том, как сильно вгрызалось в нее любопытство, как отчаянно она хотела заглянуть внутрь; и лишь оказавшись на пороге комнаты Синей Бороды, девушка поняла, как много надежд она возлагала на эту неизведанную территорию. Вот только там ее не ждало ничего, кроме разочарования. Серьезно, Николь удивилась бы меньше, если бы обнаружила внутри склад мертвых любовниц Малика – это вполне вписывалось в концепцию. Девушка могла бы смириться даже со складом любовников Малика, раз уж на то пошло, однако, увидеть самую обыкновенную, абсолютно безликую комнату она никак не ожидала. Белые стены(точнее, окна в режиме белых стен), белый ковер на полу, большая двуспальная кровать в центре и больше ничего. Комната была огромна, размером с однокомнатную квартиру, однако, по функциям она была максимально приближена к «сейфу», в котором обитала Николь-Вторая: в этой комнате можно было только спать. Да и то, Никки бы вряд ли могла заснуть в подобной обстановке: слишком много белого. Здесь было бы здорово рекламировать стиральный порошок или снимать фильмы про чистилище, но никак не спать.

Девушка ходила вдоль режущих глаза стен и была готова взвыть от разочарования: нет, ее расстроило вовсе не отсутствие вкуса у Малика – свою комнату он мог декорировать, как хотел – ее добило то, что все надежды, которые она возлагала на эту комнату, лопнули, как воздушный шарик. В спальне Малика не было ничего, хотя бы отдаленно напоминавшего планшет, телевизор, телефон, в конце концов! Одна только кровать! Это не имело смысла.

Справившись с шоком, девушка вдруг протрезвела: это действительно не имело смысла! Николь знала каждый закоулок, каждый уголок за пределами комнаты Малика и могла сказать одно: выхода из апартаментов там не было. Но мутант-то как-то покидал свою обитель, верно? Он всегда уходил и приходил незамеченным, и делать это он мог только из своей комнаты. Следовательно, где бы Николь ни находилась, это была не его спальня. Это был его траходром, так сказать – не больше и не меньше.