ней. — И довольный собой "атаман" закончил пафосно в лицо Гоше:

— А вообще, знаешь поговорку? Одна бабка мне в Стамбуле нагадала. Рожденный быть повешенным — не

утонет. Так что пойдемте в закрома, дядя!

С обрывистой кручи Атлеша они спускались по отвесной железной лестнице.

— Слушай, что-то море неспокойно,— засомневался Колюня. — Что там говорят про погоду?

Но сзади его уже подталкивали груженые сумками с оборудованием парни.

— Что, страшно стало? Не бойся. Это всего лишь море. А море любит смелых… — Гоша говорил спокойно-

завораживающе. Здесь он был хозяин. — И буря — это же хорошо. Знаешь, как символ обновления. Слишком много

живущих, и зря чересчур долго одни держатся на ветвях жизни своей. Пусть же придет буря и стряхнет с дерева

всех этих гниющих и червивых!

— Что за хрень? Ну ты гонишь!

— Ты уж сам выбирай, идешь или нет. Все там, в глубинном потайном месте. Выберешь столько, сколько

унести сможешь. И эти твои отдам, что требуешь… золото, серебро. Разное, старое, дорогое. Без меня никто не

найдет. Море сторожит его, как живое. Не отпускает. — Он завлекал Колюню все больше. А тот с подручными

спускались опасной белой кручей, завороженные его словами.

— Не гони! Запугать хочешь? Слышишь? Хватит твоей мистики-шмистики. Нашел живой организм — море.

— Почему же? Море— стихия. Двигается и дышит. Раскачивает, бьет волной. Точно в ритме блюза. И мы так

должны двигаться в одном ритме с ним. Если захотим понять его.

— Нет, ну ты гонишь, батя? — последний раз возмутился на лестнице Колюня. — Какой еще блюз, в натуре?

Сегодня хеппенинг отменяется! Давай нормально доделаем наш бизнес, да?

И тут в отмороженной Колюниной голове прошелестел голос, надуваемый ветром, рвущимся о скалы,

демонический, злой и ехидный: "Твои парни, эти дуболомы, думаешь, они прибавят тебе смелости? Или удачи? Ты

можешь чего-то стоить только в компании с вышибалами. И выше тебе не подняться. И ничего ты Данке не

сделаешь. Никуда не денешься, пока не получишь того, что нарисовал себе. О чем мечтаешь? Нет, что заслужил! И

это будет твое!"

Внизу, на волнорезе, все облачились в гидрокостюмы. Колюня со своими с одинаковым, будто только из

магазина, оборудованием. Собрали все для подводной охоты — пневморужья, остроги, и сели в моторку.

— Твой нож, что на поясе, — оставишь здесь! — Колюня переглянулся со своими. Те ухмылялись,

самоуверенные и еще платившие по жизненным счетам. — Нож тебе не понадобится. Мы же с тобой?

— Не вопрос, — Гоша открепил нож и бросил на волнорез. — Так? Сейчас немного покатаемся, поехали, —

скомандовал матросу в лодке. Мотор мощно заревел и вытолкал лодку вперед, в море.

Гоша первым ушел с лодки в воду. За ним Колюня, перекрестившись, как перед карой. Затем двое его парней.

Вода бурлила, пузырилась вокруг якорного линя, будто в глубине играли огромные рыбы.

Прошел почти час. Время было на исходе. Море беспокоилось нарастающей волной. Матрос в лодке сбросил

капроновый якорный линь и едва успел до первых шквалов вернуться за атлешский волнорез. Надвигался шторм,

несущий бурю. Первую осеннюю бурю, знаменующую конец бабьего лета на Тарханкуте. Рыбаки спешно поднимали

краном из воды лодку. Ветер шкарябал ее о камни. Позвонили на погранзаставу. Предупредили, что люди не

вернулись с моря.

Братва на берегу заволновалась, как щенки, брошенные мамой. Трезвонили кому-то по мобилкам. Все время