более раздавлен! Но надо взять себя в руки. Этого всего не может быть, потому что не должно быть так! После

всего того, что было между ним и Данкой, и что сейчас у него в душе, к ней! Милая, любимая, единственная, и такая

несчастная, его девочка!

— Ну, вспоминаешь молодость шальную? Я тебе напомню! Семинарский садик в центре города, за ним

внутренний двор с подворотней, на десяток конурок малосемейных. — Колюня заговорил дальше, довольно

наблюдая за своим попаданием. Радовался Гошиной убитой отрешенности. — Решили тогда закидать тебя грязью с

камнями. Как чужака. Хрен бы нас поймал! А потом подумали: мало ли, вдруг кого схватил — разорвал бы. Потому

умнее решили. Ларек пивной подломили с пацанами. На Пасху как раз. Ну и зажигалку твою, что обронил, наверное,

когда с Милкой зажимались. Такую еще керосиновую, немецкую. Мы с пацанами в ларек подкинули. Глупо, конечно.

Но шмон хороший организовали. Только ты пропал — учуял лажу, что ли? Видно, чуйка у тебя. В армию свалил?

Потом Милку твою менты таскали, как соучастницу. До тех пор, пока брюхо не появилось. Скандал в семействе

разыгрался еще больший. Всем городком обсуждали. Папаша у нее крякнул даже с расстройства. А потом менты

нас раскололи. Так что моя первая малолетка — все равно из-за тебя!

— Все складно баешь. Только не сходится, не курил я никогда, — еле сдерживая себя, старался быть

спокойным, даже безразличным, — И зажигалки у меня такой никогда не было. И в вашей подворотне ни с кем не

встречался.

— Ты в отказе, понятно. Неважно, дела давно минувших дней. Ты пойми, Мирный, мне Данка, ее дочка, самому

как сеструха малая. Как дочка тоже. Вообще трахать тебя должна была другая. Но эта все смешала. Я ее сильно не

уговаривал. Сама увязалась. Порулить на машине захотелось. Ну, и выбрала тебя. Сыграло роль что-то? Дежа вю?

Эффект возвращения на круги свои, сквозь годы? Слушай, как в кино получается, индийском. Она в нем увидела

свой идеал. А он в ней—– образ той, которую недолюбил когда-то в прошлом. Ха-ха, умора! Вот замутилось как!

Был бы я пограмотней, книгу написал бы! — Колюня щупал его прошлое своими грязными руками, перемешивая

святое и неправедное, загоняя в глухой угол сомнений всей жизни. Как же теперь Данка? Кто она ему? Гошу обдало

жаром. Ненависть, ярость, злость… Остро захотелось схватить этого слизняка, переломить об колено, бросить на

камни и топтать до хруста. Но он продолжал его слушать, зная наверняка, что тот теперь не унесет отсюда свою

шкуру.

— Ты вообще должен быть мне за нее благодарен, — продолжал тот. — Это я, не ты, пацанку поднял из

дерьма. Это я помогал твоей несостоявшейся семье материально. Тогда еще ее мамаша конченая… Я ей, козлихе, с

баблом помогал, с ширкой. Должна по сю пору бабла. Если бы не я, было бы еще хуже. А так погибла в конце.

Несчастный случай. Под электричку — хрясь! И дальше это я поддержал и бабку их, и Данку. И вообще, я ее люблю

практически. Чего засмутился? Все так сильно перетасовалось в наше время. И у меня, может, тоже куча детей в

этой жизни разбросана. И не упомню — кого, где, когда. И что теперь? Плакать? — сам марал себе приговор Колюня.

— Сегодня все это закончится для нас. В глубине, — сухо произнес Гоша. — И царь морской, владыка вод, он

наши души заберет, — возник внутри изменившийся рефрен его дайвинг-блюза.

— Да брось ты свои блюзовые страшилки! Песня у тебя была хорошая, согласен. Но в жизни все гораздо

прозаичнее, старый. Хоть бросай свои кости на удачу, хоть нет — это уже ничего не изменит. Нас будет трое. Все под

контролем. Эй, братва, — прохрипел он своим, — если этот вернется без меня — вы знаете, что делать. И с ним, и с