* * *

Они усыновили Робика и он стал Робеспьером Апанасенко.

Когда началась война и немцы подошли к Витебску Герасим Лукич и Берта Марковна вместе с

Робиком, которому уже было почти семнадцать, собрались уйти в партизаны. Но все обернулось по-

другому. Когда через город уходили на восток отступающие разрозненные группы наших войск,

Герасим Лукич, поразмыслив, сказал жене:

— А может быть правильней будет пристроить его к нашим? Пусть идет с ними... Там его и оденут

и обуют, и накормят. . армия есть армия. Мы-то с тобой ко всему приучены и в лесах, и в болотах не

пропадем.

Берта Марковна задумалась над словами мужа, взвешивая все "за" и "против. Она подумала, что не

имеет морального права решать судьбу Робика и уводить его на неведомые ей самой партизанские

тропы. Такое право по ее убеждению могла иметь только ее несчастная и незабвенная сестра

Розочка... И она с болью в сердце согласилась расстаться с Робиком. В тот же день Герасим Лукич

остановил на улице тачанку, на которой сидел с забинтованной головой раненый капитан,

представился ему и стал просить забрать с собой в тыл его семнадцатилетнего сынка.

— Вы считаете, что мы идем в тыл? — устало усмехнулся капитан пыльными, треснувшими

губами, — мы, дорогой товарищ, идем, как говорится, из огня в полымя... Но уж если Вы, бывший

буденновец, так упорно меня просите.... что ж... пусть пристраивается в хвост нашей драп-колонны и,

вздохнув, капитан опять усмехнулся, как бы в укор самому себе, потом он достал из планшетки

блокнот и записал в него нового бойца — Робеспьера Апанасенко.

— Почему такое имя? — удивился капитан.

— Назван так в честь героя Французской революции, — вздохнул, словно оправдываясь, Герасим

Лукич; — раньше было так модно.

— Все они трепачи и соглашатели, — зло проговорил капитан, — предали нас Гитлеру, мать их

так... Но-о... пошел! — толкнул он в спину ездового и, козырнув Герасиму Лукичу, откинулся на

спинку сиденья тачанки.

Уговорить Робика уйти в тыл с проходящей колонной оказалось для Герасима и Берты делом более

трудным, чем уговорить капитана. Но в конце концов их общие усилия, заклинания и слезы тети

сломили его упорство. Герасим Лукич долго хромал рядом с ним в толпе бойцов, среди тачанок,

кухонь и санитарных кибиток. Цыганский табор, — с болью в сердце подумал Герасим Лукич. — Как

же мы дошли до жизни такой!

Прощаясь с Робиком, он обнял его, крепко поцеловал и, сдерживая слезы, отвернулся. Прихромал

к своему дому, где на пороге ждала его заплаканная Берта Марковна.

* * *

Робик Апанасенко удачно "прописался" в том стрелковом батальоне и прошел с ним все огни и

воды первых недель войны. В Смоленске их армия в июле была окружена немцами, но ожесточенно

дралась в окружении. В одном из боев Робик был легко ранен в ногу и после короткого лечения в

полевом медсанбате попал оттуда в другую, соседнюю часть. И здесь начались его мытарства. Робика

не взлюбил командир взвода, молодой парень родом с Кубани. Началось с того, что он сразу же, в

день появления Робика в его взводе, спросил:

— А почему у Вас, товарищ боец, с Вашей еврейской внешностью такая фамилия? Вы ведь, как

говорится, "казак из Палестины"?

Уязвленный его вопросом, Робик ответил, что он родом из Москвы, и не из Палестины и если

товарищу лейтенанту не нравится его фамилия, то он помочь ему в этом никак не может. Лейтенант

рассмеялся и сказал, что это он так, к слову, что у нас по сталинской конституции все нации равны.

Но он и потом при случае награждал Робика разными кличками: доктор Коган, Лева из Могилева и

другими. Робик кипел гневом, но терпел. Однажды, когда лейтенант спросил его:

— Скажите, Апанасенко, а почему все евреи троцкисты?

Робик разъярился не на шутку, влепил ему звонкуюю пощечину и неожиданно для самого себя

крикнул срывающимся голосом:

— Я... вызываю Вас... на дуэль! И можете быть уверены, что об этом никто не узнает!

— Ах, на дуэль! — вскричал ошарашенный от неожиданности взбешенный лейтенант, — я тебе...

покажу. . дуэль... Лева из Могилева! Ты у меня... заплатишь за это.., и он стал дрожащими пальцами