Крутокопом, доложил ему обстановку и сказал о просьбе командира роты.

— Действуй! — сказал Крутокоп.

Ищенко соединил Виктора с огневой позицией батареи. Виктор передал команду и стал наблюдать

в бинокль. Через несколько минут в районе вражеских минометов начали рваться снаряды. Виктор,

наблюдая за разрывами, корректировал артогонь. Вдруг там раздался сильный взрыв, и в воздух

поднялся высокий столб темно-серого дыма.

— Это вам за Робика, гады, — прошептал Виктор.

— Молодец, артиллерия! — весело сказал командир роты, — в самое яблочко угодил!

* * *

Когда Робик Нодель, после драки в школе в тридцать шестом убежал из осиротевшего отчего дома

ему было тринадцать лет. Кое-как он добрался до города Витебска, где на окраине жила младшая

сестра его матери тетя Берта, которую все родственники ласково величали "Большой Бертой" по

причине ее веса и мощного телосложения. Муж ее Герасим Лукич, бывший помком-полка в Первой

Конной Армии, потерял на гражданской войне ногу и теперь служил начальником охраны завода, при

котором они и жили в маленьком уютном домике с небольшим садом и огородом. Тетя Берта в годы

гражданской войны была политбойцом в том кавполку, там они и сошлись, как говаривал Герасим, "на

почве любви и единой пролетарской идеологии". Детей у них никогда не было и этот факт нередко

служил причиной добродушных подтруниваний в их адрес со стороны родных и близких знакомых. В

таких случаях супруги Апанасенки (такова была их фамилия) разыгрывали с некоторыми вариациями

одну и туже сценку. Герасим Лукич, покручивая "буденновский" ус, говорил:

— На галопе не поспишь и детей не больно-то наделаешь! Верно я формулирую этот вопрос,

Берточка?

На что она, закуривая свой любимый "Прибой" и загадочно улыбнувшись, отвечала:

— Что касается до меня, то ни галоп, ни даже рысь меня не смущали и не смущают. . Скажи уж

честно, Герасим, нашим дорогим родственникам, по-большевистски: — Укатали Сивку крутые

горки...

Все родственники и знакомые любили и уважали этих добрых людей, и они им отвечали тем же.

Нодели, несмотря на то, что были очень тяжелы на подъем, несколько раз приезжали в полном

составе к ним в Витебск и всегда были радушно и тепло там приняты. Робик тоже очень любил тетю

Берту и дядю Герасима и потому в свой трудный час решил любыми путями добраться именно к ним.

Когда он, голодный и холодный, появился на пороге их дома, тетя Берта, удивленная его

неожиданным появлением и пораженная видом Робика, с возгласом "Что случилось?!" бросилась к

нему с распростертыми объятиями.

Когда обласканный, умытый и накормленный Робик рассказал ей, что случилось, она долго

смотрела на него широко раскрытыми, безумными глазами, не в силах пошевельнуться и вымолвить

слово. Когда пришел с работы: Герасим Лукич и увидел Робика и убитую горем жену, он все сразу

понял, подошел к Робику, молча обнял его и крепко прижал к груди. И Робик, впервые за все это

время разрыдался. Потом они втроем проговорили почти всю ночь о том, как могло такое случиться и

что можно предпринять в дальнейшей судьбе Робика. — Я напишу Буденному, — говорил Герасим

Лукич, — Сэмэн Михайлович должен меня помнить, он мне орден лично вручал в боевом строю...

Берта Марковна устало посмотрела на него заплаканными библейскими глазами и тихо сказала:

— Если твой Сэмэн мог голосовать за убийство Тухачевского, то что ты от него можешь хотеть?

— А ты, — обратилась она к Робику, — с этого дня будешь нашим сыном. Ты меня понял? И

фамилию будешь иметь нашу. Пока... Розочка и Исаак... не вернутся к нам. Ты со мной согласен,

Герасим?

— Само собой, — проговорил Герасим Лукич, — только так и никаких гвоздей, — пристукнул он

кулаком по столу. — Усыновим, и все тут!

— И не надо тебе об этом никому писать, — сказала Берта Марковна Робику. — Ты меня понял?

Уехал и все! И концы в воду! С волками жить, по-волчьи выть. А те, кто все это творят, пусть горят

гаром, им это так не пройдет, чтоб я так жила...

Герасим Лукич крякнул, поднялся из-за стола, походил по комнате и сказал:

— Тогда напишу Климу Ворошилову!