Машина все еще стояла у дороги, но Шестой боялся, что она вот-вот уедет. Он скованно помахал всем на прощанье и торопливо пошел к калитке. Тяжелая и ржавая, она с лязгом закрылась у него за спиной, измазав белую футболку рыжей трухой.

Шумели сосны, где-то сигналили автомобили, гудели рельсы после убежавшего вдаль поезда, ветер нес по дороге облака пыли. Прощальная песня «Еца» осталась за его воротами.

Уже нырнув в салон автомобиля и устроив рюкзак на коленях, Шестой бросил взгляд в окно, пытаясь рассмотреть мелькнувшую желтую футболку Лиса или малиновую шаль Спящей, но не увидел ничего, кроме сорняков и сосен. Даже сами ворота и выгоревшая надпись затерялись где-то среди зелени без следа. Все, что осталось от «Еца» - чужой ежедневник с вложенным туда рисунком и колючая шишка в кармане.

Конец второй части

Глава 45

Лисье яблоко

Междугородний автобус, на вид воплощение комфорта, на деле же сущая микроволновка с не открывающимися издевательски гладкими окнами и микроскопическим люком, не дающим ни капли прохлады, шелестел шинами по неровной дороге. Его пассажиры, еще не успевшие устать от жары и духоты, уже мрачно предвкушали весь ужас двухчасовой поездки, и атмосфера в салоне была накалена не меньше, чем его металлическая крыша.

Все жаркие кресла с несвежими чехлами на подголовниках были заняты, и двое, подсевшие по пути, стояли у самой двери, рядом с водителем, наблюдая, как ныряет под колеса серая лента дороги.

Они не разговаривали, только переглядывались и улыбались, а у их ног громоздились набитые под завязку разномастные пакеты, раздражающе шуршащие при каждом движении. Когда автобус подпрыгивал, попадая колесом в ямку, самый большой белый пакет с эмблемой известного супермаркета распахивал пасть и выплевывал оранжево-горячие солнышки апельсинов. Они не ленились наклоняться за ними снова и снова, не обращали внимания на недовольные взгляды пассажиров и на обдувающий их ветер, по температуре и силе вполне способный заменить мощный фен. Они возвращались домой.

Перед железной дорогой, скелетом ископаемой змеи преградившей им путь, автобус остановился, пропуская веретеницу поржавевших вагонов, полных угля. Какое-либо движение воздуха, пусть даже горячего, исчезло вовсе.

– Долго… - тихо произнес Кит почти на ухо Немо. – Целую вечность едем.

Собственное дыхание обожгло губы. Жарко было дышать, жарко двигаться, жарко касаться друг друга. Жарко было от собственных рук и волос, одежда и обувь казались невыносимо плотной и теплой. Вопреки обыкновению, Кит не стал включать музыку. От телефона тоже исходило заметное в зное тепло. Белые дохлые змеи наушников болтались на шее, сейчас не нужные.

– Минут десять, - так же тихо возразила Немо.
– Ты просто соскучился.

– И ты.

– И я, - подтвердила она, щурясь от отражающихся от отполированных рельс лучей.
– А всего несколько дней отсутствовали…

Она выглядела одновременно уставшей и отдохнувшей. Уставшей от постоянного контакта с людьми, из-за раннего подъема и утренней поездки на автобусе в город, а отдохнувшей от того, что наконец-то повидалась с родителями и развеяла тоску. К ноге Немо жался преданным щенком плотный пакет, забитый старыми и новыми книгами – ее богатство. Полный пакет билетов в самые невероятные миры, в которые она будет отправляться каждый вечер.

Поезд, с грохотом пересекавший их путь, казался бесконечным, жара - невыносимой, унылый пыльный пейзаж раздражал. Немо прикрыла глаза, неторопливо переступая с ноги на ногу, Кит уставился на мелькающие вагоны и как в детстве начал их считать.

До пункта прибытия оставалось совсем немного. Еще немного и не будет запахов раскаленного асфальта и металла, не будет раздраженных потных людей, не будет шума машин и поездов.

Поймав себя на этой мысли, Полуночник всерьез задумался, как грохот составов и звуки проезжающих машин могут не долетать до «Еца», который находится совсем рядом с трассой и железной дорогой. Он попытался вспомнить, слышал ли их хоть раз, находясь там, но в памяти всплывал только птичий щебет и песни сосен.

Автобус тронулся дальше. Через насыпь железной дороги, мимо опаленных жаром асфальта деревьев, которым не повезло расти близко к трассе, туда, где виднелись величавые силуэты сосен.

На утонувшую в пыли обочину они не просто выпрыгнули – вывалились, вместе со всеми своими многочисленными пакетами. Спасибо хоть водитель попался хороший и терпеливо дождался, пока они в очередной раз соберут апельсины и уберутся восвояси. Кит еще из автобуса пытался разглядеть в окне ворота-солнце и полуразрушенную надпись, но кроме гигантских сорняков и сосен ничего не увидел. Ему даже не по себе стало на какой-то миг, но когда автобус отъехал прочь, открыв обзор, все страхи исчезли.

На другой стороне дороги, среди серо-зеленого бетонного крошева, в тени раскинувших узловатые руки-ветви сосен слабо горели две розоватые облупленные буквы, больше не вызывающие настороженности – «…….ец». От этих двух букв пахло соснами, дешевым чаем, пылью холодных комнат и чем-то неуловимо приятным, вызывающим улыбку.

Кит нагнулся и подобрал как можно больше пакетов. Пакеты были белые и пестрые, шуршащие и гладкие, легко рвущиеся и тонкие, с чистой одеждой и полотенцами, порошком, шампунем, мылом и зубной пастой, апельсинами и специями, упаковкой мороженного, карандашами, пачками сигарет, спичками, книгами, фонариком и с много чем другим. Они путались ручками, толкали друг друга, и даже если их можно было поднять все разом, то ступить хоть три шага – вряд ли. Пакеты били по ногам, мешали идти и оглушающе шелестели. Но они не могли их остановить.