– Не поняла до сих пор, да? Ты не выйдешь отсюда на свободу, обда. Ты будешь гнить в тюремных застенках всю оставшуюся жизнь. Долгую, не спорю, Ордену ни к чему лишние хлопоты, но - невыносимую. Ты не сойдешь с ума, не такой ты человек, но изведешь себя ненавистью и бездействием. Однако, если присмиреешь, наиблагороднейший может смилостивиться и разрешить тебе принести хоть какую-то пользу.

– Ты что, пытаешься меня перевербовать?
– Клима нехорошо оскалилась.
– До чего же идиотская затея.

– Сейчас да. Но я погляжу, как ты запоешь лет через десять...

– Не поглядишь, - обда почти сочувственно прицокнула языком.
– Через десять лет у тебя уже не будет руки, языка и, думается, жизни. Ты ведь не надеешься, что я оставлю тебя в живых? Тебе не место в моей стране. И тем, кто предан Ордену - тоже.

– Откуда в тебе такая жестокость, Ченара?

– Ты же помнишь, госпожа наставница: я всегда была прилежной ученицей. Даже пошла немного дальше. Нравится, правда?

– Ты отвратительна, - наставница дипломатических искусств скривилась. И как она раньше не распознала в услужливом, вечно опущенном долу взгляде холодную властную жестокость?

– Возмездие всегда отвратительно для таких, как ты.

– И где ты всего этого набралась? Та же поговорка про воздух - она ведская. А не ты ли скрываешь того веда, пропавшего здесь в начале лета? В свете прочего он слишком подозрительно испарился неподалеку от лазарета, где в то время находилась ты.

– Ты от меня признания добиться хочешь?
– почти весело уточнила Клима.

– Десять лет, - повторила наставница дипломатических искусств.
– Ты будешь молить о пощаде и выложишь все, лишь бы твои страдания прекратились, лишь бы кто-нибудь выдрал, пусть и с мясом, вросшие в запястья кандалы, лишь бы твои глаза увидели хоть лучик солнечного света...

– Пять лет, - перебила Клима.
– И я публично казню тебя на главной площади Мавин-Тэлэя. Отрублю руку, язык, а если сумешь меня умолить - и голову. Пари?

***

Тенька вернулся с разведки поздно вечером - мрачный и загнанный, как лошадь. На чердаке его ждала одна Ристинка: Выля и Гера были вынуждены пойти по спальням, чтобы не вызвать подозрений своим отсутствием. Только вряд ли им удастся уснуть в эту ночь...

– Что узнал?
– коротко и будто нехотя бросила Ристинка.

Тенька покосился на нее.

– А ужин ты мне оставила?

– На подоконнике, под тряпицей. Кукурузная каша, не пойми чем разбавленный укропник и нога дохлой курицы.

– Умеешь ты обнадежить, - ведь усмехнулся. Хоть что-то не меняется, благородная госпожа Ристинида Ар по-прежнему язвительна и высокомерна.

– Так что узнал?
– повторила "благородная госпожа".

– Тебе правда это интересно?
– Тенька откинул тряпицу, хлебнул укропника (вполне сносное пойло, и чего она нос воротит?) и жадно хватанул зубами курицу. Дохлую. Ага, не хватало еще, чтобы живая была.

– Да.

– Ты как всегда поражаешь меня своим красноречием. Ладно. Значит, обду нашу я нашел. Ее держат в подвале и допрашивают. Клима, естественно, ничего по существу не говорит. Об этом даже упоминать нечего, иного от Климы ожидать нельзя. Подгадаем момент и выкрадем. Только я и Гера. Вылю брать не будем... Нет, не надо делать такое лицо! То, что я с ней целовался, не при чем. Выле нельзя попадать под подозрение, она остается за главную после ухода Климы. А Клима именно уйдет, думаю, на нашу сторону, а конкретно - ко мне домой. И ты с нами пойдешь, полагаю. И Гера. Будем среди наших обду продвигать. Веды, хоть и подзабыли, за что воюют, более благодарная публика, нежели орденцы. А чего ты вдруг положением нашей обды озаботилась?

Ристинка не ответила, хмурясь и задирая нос. Тенька обмакнул куриную ножку в кашу, откусил изрядный кусок и с набитым ртом предположил:

– А, от нее же твоя жизнь зависит. Понятно все.

– Жизнь, - Ристинка с брезгливостью глянула на безмятежно жующего колдуна и неожиданно грохнула кулаком об оконную раму.
– Да пр-ропади она пр-ропадом, такая жизнь!

– О, это уже интересненько получается, - Тенька даже жевать перестал.
– Ты, выходит, жить не хочешь? Так что может быть проще: спускайся с чердака и сдавайся своему любимому Ордену. Они тебя заждались.

Некоторое время бывшая благородная госпожа смотрела на свои окровавленные после удара костяшки. Казалось, она сейчас не видит и не слышит ничего, полностью уйдя в себя.

– Я боюсь смерти, - наконец прошептала она.
– И не хочу жить. "Интересненько", правда?
– Ристя криво улыбнулась, снова умолкая. А потом заговорила, ровно монотонно и оттого страшно: - Это утром произошло, на рассвете. Мы с женихом с вечера в лес хотели пойти, там ночевать остаться... Пошли. Остались. Мы часто так делали, отец не запрещал, все уже решено было, да и Квелька ему нравился. Он не благородный был, так. Но хороший. Красивый, сильный, воевал, работа вся в его руках спорилась, да и голова на плечах была. В общем, всех и недостатков, что не благородный. А отцу-то что. Он во мне души не чаял, вот и разрешил. Квелька еще раньше при нем на посылках был, ни одного промаха не допустил за восемь лет - ни с кем такого прежде не бывало... Он, Квелька, меня на пять лет старше, - она машинально вытерла сухие глаза и прибавила: - Был. Мне ночью холодно стало, он в усадьбу за одеялами пошел - там близко, два десятка минут бегом. Пошел - и не вернулся. Я ждала до рассвета, потом извелась вся, пошла его искать. Добралась до усадьбы, а она...
– дыхание Ристинки перехватило.
– ...Горит. Вся горит, черным пламенем. И в огне сестренка кричит. И кто-то еще... Я только сестренку почему-то запомнила, ей в тот день должно было шесть исполниться, хотели в Институт отдать на будущий год... Отец в кустах лежал. А голова - на заборе. А рядом - мамина. И... Квелькина... тоже... Кругом люди суетились, бегали, солому подбрасывали, хотя там хорошо горело. Я узнала многих... И поняла. Не дура... Была, - она сказала это слово с какой-то исступленной яростью.
– Я там сгорела, вместе с сестренкой. И моя голова на заборе была, когда я вернулась в лес, вещи пособирала и бежать бросилась. Куда глаза глядят. Ходила долго, пряталась. Куда мне было податься? Пришла в Институт, там должник отца наставником был. Его полгода назад на войну забрали и убили уже, думается. Я без защиты осталась. А тут - обда эта. Зачем мне жить, мертвой? Не знаю. А поди ж ты, хочется... Чего молчишь, колдун?