Шрифт:
– Дай-то бог! Потому и прошу твоего содействия оказаться мне здесь, чтобы тем самым принести посильную пользу родному Отечеству. Опыт мой, мой чин и рвение, думаю, достаточны, чтобы ими воспользовались достойные люди для производства необходимых перемен в организации кавалерийского дела. Ты знаешь, я составил записку с моим мнением о тех положениях, которые следовало бы ввести, чтобы возвысить кавалерию до европейской высоты. Возможно, ты захочешь ознакомиться…
– Непременно, Петр Аркадьевич, непременно, почту за честь! И будь уверен – буду рекомендовать тебя с самой лучшей стороны! Ну, а теперь, расскажи мне, друг мой, что у тебя на семейном поприще!
– Ах, Сергей Александрович, голубчик! Наступил ты мне на самую мозоль! Нет у меня семьи.
– Ну, а избранница имеется?
– Нет и избранницы.
– То-то я вижу, что ты серьезно-грустный вид носишь!
– Ты прав, из-за этого у меня часто бывает грустное настроение. Особенно, как на детишек посмотрю…
– Так что же тебя не пускает жениться? Ведь, поди, как и мне - сорок уже?
– Сорок, Сергей Александрович, сорок! Да и правда, устал я от жизни гусарской кочевой. Конечно, школьничать, или там, буйства, разгул – это уже не по мне. Не пристало командиру полка этим заниматься. Хотя, когда гляжу на молодых, да нас в эти годы вспоминаю – так и тянет тряхнуть стариной!
– Да, брат! Гусар – это на всю жизнь!
– Вот потому и боюсь – появится какая-нибудь избранница, да уймет мой пыл!..
– Э-э, брат! Чему быть, того не миновать!
– …А ну, как начнет приставать с капризами!
– Тут-то детишки и утешат!
– По правде сказать, было дело, влюбился я там, на Кавказе…
– Вот это дело! Расскажи!
– Да что рассказывать… Влюбился, как Печорин на старости лет. Да не в княжну Мэри, а в простую черкешенку… Знаешь, ведь в совершенстве – красота, а в несовершенстве – прелесть…
– Ну, брат, да ты у нас просто герой нашего времени выходишь!
– А знаешь, Сергей Александрович, я часто последнее время Михал Юрича, друга нашего любезного, вспоминать стал. Хоть и разошлись наши пути, а никогда я его не забывал, а с годами и того больше. Вот и письмо его единственное берегу до сих пор пуще, чем драгоценность. И если скажут мне, что презрительный и заносчивый он был до пределов возможного – ну, так это неправда. И Кавказ к нам прилепился, потому что он его русским языком воспел больше чем кто-либо.
– Ты прав, Петр Аркадьевич. Но, к досаде, не помнят его здесь. Видно, время еще не пришло.
– Как подумаю – что бы сказал он, автор «Бородина», доживи он до такого позора! Разве могли мы, дети великой победы, думать, что через такое малое время побежденный будет диктовать нам свои условия! Все мы там, как узнали про мир этот позорный – плакали, как малые дети! Я с горя даже рассчитывал подать в отставку.
– Вот что я тебе скажу, Петр Аркадьевич. Есть большая политика, которая не нашего ума дело, а есть Россия, Отечество наше великое, которому и должны мы послужить, пока есть силы. А что и как – потомство рассудит!
– Есть у меня еще одно дело, Сергей Александрович. Не знаю, как ты на него посмотришь. Может, одобришь, может, осудишь. Но обещал я одному рекруту перед его смертью, что дам вольную своим крестьянам. Сказал, что всем в России дать не смогу, а своим дам. Может, кому мой поступок примером будет. Сколько же еще быть России «страной рабов, страной господ…»
– Благородный ты человек, Петр Аркадьевич, благородный! Только вот боюсь - не всем это понравится!
– Наверное, не всем понравится. А, впрочем, уверяю тебя, что мне все равно…
Тут мы, перейдя Полицейский мост, поравнялись с кафе Вольфа, и Мещерский, чтобы остудить нашу беседу, предложил выпить по стакану лимонада. Я проявил нерешительность, и в этот момент рядом с нами почти бесшумно остановилась карета. Соскочивший лакей откинул подножку, открыл дверцу, и в проеме кареты показалась женщина, очень красивая и благородная. Она огляделась, словно подыскивая кого-нибудь, кроме лакея, кто мог бы помочь ей спуститься. Я тут же кинулся, оттолкнул лакея и протянул ей руку со словами “Je vous prie, Madame”. Женщина благосклонно на меня взглянула и руку мою приняла. Спустившись, она сказала:
– Merci Monsieur. Voudriez-vous porter votre assistance a ma fille?
– Avec plaisir, Madame, - ответил я, опуская ее руку и оборачиваясь к карете.
Из глубины ее, обратив ко мне лицо, показалась молодая девушка. На секунду я застыл, застигнутый врасплох взглядом ее больших прекрасных глаз на бледном лице.
– Attention Mademoiselle, - смог лишь произнести я, придерживая девушку и чувствуя, как напряжена моя рука.
– Merci Monsieur, - поблагодарила меня девушка, еще раз одарив взглядом своих чудесных глаз, после чего вместе с матерью направилась в кафе.