– Что защитить? Как защитить?.. – пробормотал я.

– Скажите, что вы готовы, и я вам помогу.

– Да, готов, - ответил я, внезапно ожесточаясь. Тайна Лизы открылась мне, наконец, во всей ее отвратительной наготе.

– Тогда держите.

Женщина достала из сумочки револьвер и протянула мне.

– Спрячьте, – велела она.

Я машинально сунул револьвер в карман моего сюртука.

– Ступайте. Номер тридцать три.

Я повернулся и пошел в сторону Европейской гостиницы.

Человек на входе, когда я проходил мимо него, изобразил поклон.

– Скажи, любезный, где здесь номер тридцать три? Меня там ждут, - произнес я совершенно спокойно.

– На втором этаже, будьте любезны!

Я вошел внутрь и немного поплутав, нашел нужный номер.

Остановившись у дверей, я нащупал револьвер, чувствуя, как рвется из груди сердце. Подождав немного, я собрался с духом и свободной рукой постучал в дверь.

– Кто там?
– спросил мужской голос.

– Шампанское, как велели! – сказал я осипшим голосом.

– Наверное, ошибка какая-то! Мы не заказывали! – ответил мужской голос.

– Никак нет, ваши друзья прислали! – врал я, испытывая страх, что мне не откроют.

За дверью возникло молчание, затем ключ повернулся, дверь открылась. На пороге стоял наскоро одетый мужчина средних лет.

– Какие еще друзья… - начал он, но в следующую секунду я резко толкнул его в жирную грудь и шагнул в номер.

На мятой постели в белой ночной рубашке, прикрывшись по пояс простынею, сидела Лиза. Ее глаза при виде меня сделались огромными, она побледнела и прошептала:

– Петенька…

Не говоря ни слова, я выхватил револьвер и выстрелил в мужчину, который уже оправился от изумления и готовился мне помешать. Мужчина рухнул на ковер. Я направил револьвер на Лизу. Она завизжала и, как щитом, прикрылась простыней. Я выстрелил. Руки с простыней упали, Лиза откинулась на спину и затихла. Опустив руку с револьвером, я стоял и смотрел, как на белой рубашке расползается красное пятно.

Как долго я так стоял - не знаю, но, наконец, пришел в себя и огляделся. Пороховой дым тянулся в сторону приоткрытого окна, в ушах звенело, шрам на голове сходил с ума. Я вышел из номера и, плохо соображая, направился к выходу. Видимо, я так и нес револьвер в руке, потому что встречные шарахались или замирали, прижавшись к стене и закрывая лицо руками. Я был уже близок к выходу, когда сверху отчаянно завопили:

– Полиция! Убил! Женщину убил! Держите его!

Все сразу заговорили, закричали. На меня набросились, отобрали револьвер, скрутили руки и кинули на стул. Я не сопротивлялся.

Потом вокруг собралась толпа, и я сидел, опустив голову. В какой-то момент я случайно поднял глаза и, как в тумане увидел в нескольких шагах от себя возбужденных людей, которые громко разговаривали и показывали на меня пальцами. Взор мой прояснился, когда в переднем ряду я увидел молодую женщину лет 20-25-ти в шляпке с поднятой вуалью. Она стояла неподвижно, сжимая в руках сумочку и направив на меня торжествующий взгляд черных глаз. Я попытался что-то сказать, но у меня ничего не вышло.

Потом, уже значительно позже, я пытался вспомнить, где и когда я видел этот взгляд раньше, но так и не вспомнил, пока однажды, уже на каторге, меня внезапно не озарило:

«Да ведь на Невском же! Конечно, там! Определенно там…»

…Ранним летом одна тысяча восемьсот пятьдесят шестого года, когда петербургский свет еще не разъехался по летним загородным домам, я прогуливался по Невскому проспекту с моим старинным приятелем Сергеем Мещерским.

Невский от Адмиралтейства до Садовой пестрел нарядами и мундирами. Тут же были няньки с детьми, лакеи с собаками, гарцующие под седоками лошади и подпрыгивающие на камнях мостовой кареты. Несмотря на бесславный мир, который нас заставили подписать в Париже, наград на столичных мундирах прибавилось значительно.

Только недавно улеглась суматоха, вызванная окончанием Крымской кампании, и я, испросив разрешение, приехал с Кавказа в Петербург, чтобы хлопотать за свое дальнейшее положение. Здесь я обратился к Мещерскому, который связями своими в военном ведомстве мог оказать мне неоценимое содействие.

Я уже успел изложить ему суть моих притязаний, которые заключались в попытке устройства по кавалерийской части при военном ведомстве, и теперь старался подкрепить их основательность всевозможными доводами:

– Невозможно далее терпеть унижение, которое нам пришлось испытать! Россия потеряла море, земли, а важнее всего – репутацию! И это притом, что армия и флот держались геройски и одержали победу не в одной баталии! И ведь что удивительно - есть у нас достойные преемники Суворова и Ушакова, а кампанию проиграли! И проиграли, я думаю, здесь, в Петербурге, уж не обижайся!

– Ты прав, Петр Аркадьевич. Не думай, что стыдно тебе одному. Таких людей у нас много, и все мы с превеликой надеждой уповаем на императора Александра Николаевича, который, по слухам, настроен весьма решительно изменить многое у нас.