щекочет прохладная пыль.

Обрывается сад

на краю молодого оврага.

Посмотри, как спешат

на ветвях завязаться плоды.

Обнажённые корни

вбирают последнюю влагу,

а другие — цветут,

им ещё далеко до беды.

Неужели всё спит?

Ты один на краю этой бездны.

И ещё впереди

целый ворох прекрасных страниц

в книге жизни твоей.

Ты, покуда навеки не изгнан

из великого царства

свободных растений и птиц.

Попытайся запомнить

хотя бы вот это мгновенье…

Обрывается память.

Всё тоньше хрустальная нить.

Возвратись в этот дом,

поднимись по истёртым ступеням.

Никого не буди.

Никого и нельзя разбудить.

* * *

Снова туда, в этот сказочный мир,

где за окном, только выстави руку,

гроздь винограда и спелый инжир,

а добродушный хозяин — порукой

счастья на месяц. В песочных часах,

если бы я их построил однажды,

для утоленья загубленной жажды

в мире, что солнцем и морем пропах,

я бы улёгся на самом краю,

отодвигаясь всё время в сторонку,

тихо сползая вдоль зыбкой воронки

ближе и ближе к небытию.

* * *

А. Сопровскому

Ты знаешь, а время не шутит

и многого нам не успеть:

зацепит, затянет, закрутит —

сумеем ли вновь уцелеть?

И жить-то осталось немного,

и петь-то осталось чуть-чуть.

Всё чудится лес и дорога,

с которой уже не свернуть.

И, всё-таки, утром янтарным,

земли неоплатный должник,

в поклоне застыв благодарном,

целуя холодный родник,

забудешь последнее слово,

но даже его не жалей,

любуясь разграбленным кровом —

и ржавчиной этой дубовой,

и золотом этим кленовым,

и чёрной листвой тополей,

не траурной, не погребальной,

а просто последней, прощальной,

летящей вслед жизни твоей.

* * *

Костей дорогих, этих рёбер, ключиц, черепов

немыслимый ряд обходя, заблудился б Создатель

под кладбищем Южным, где спать нам во веки веков,

когда навсегда интерес к этой жизни утратим.

Не счесть, повторю, не вместить ни в какой каталог

потерь твоих, Господи. Стыдно понять временами,