И всё-таки творцы перепивались

и стройка приходила в запустенье.

Торчали в небо башенные краны,

пересыхал раствор уже ненужный.

И лишь в бытовках весело и дружно

позванивали полные стаканы.

Я с ними пил. Они — не виноваты…

<

Прощание с Литвой

Е. Игнатовой

Полюбил я литовскую влажную речь и внимал, как латыни,

в тайный смысл не вникая, но кажется мне и поныне,

что пойму с полуслова любое её причитанье.

О, как тихо мне было, как долго копилось молчанье.

За холмами терялась, в себя уходила дорога,

утешая мой взгляд, возвышая до плавного спуска.

Yizo gero! Прощай! Или как оно будет по-русски?

Я уже и забыл. Слава Богу!

Только музыку помню да низкие жёлтые звёзды.

Только музыке верю да этому тёмному саду,

над которым твердеет октябрьский целительный воздух.

А слова? А стихи? — Это лишнее. Больше не надо.

Допиши и порви. Доживи и умри без боязни,

как сады вымирают, когда устают плодоносить.

Это кто же сказал “Мы готовы для праздничной казни”?

Не для казни — для смерти, которая нас и не спросит.

Всё, что музыкой живо, лишь музыкой будет убито.

Мы наверно и живы, покуда не всеми забыты,

но готовы к забвенью, как эта листва на излёте,

обрываясь, кончаясь в последней спасительной ноте.

* * *

Сквозь наплывы янтаря

и разводы позолоты

на исходе октября

лес просвечивал, как соты,

обнажая синеву,

отпуская на свободу

отгоревшую листву

влажной вечности в угоду.

Вот — граница бытия,

за которой мы не властны.

Для кого-то смерть моя

будет лёгкой и прекрасной,

мимолётной словно грусть.

Скажут: “Музыка умчалась

вместе с ветром”. Ну и пусть.

Лишь бы что-нибудь осталось:

след какой-то на земле,

звук, который отзовётся,

уголёк в ночной золе,

блеск звезды на дне колодца.

Потому что только так

можно выжить, не иначе, —

сквозь молчание и мрак

свету радуясь

и плача.

* * *

Никого не буди,

но зажмурься от яркого света.

Выходя на крыльцо,

чуть коснись отсыревших перил.

Пробегись босиком

по тропинке, ещё не согретой,

Ощущая, как пальцы