Живу. Благословляю свой удел.

Ведь в стихотворном кружеве лиловом

есть между строк блистательный пробел,

где так прекрасно всё, что проглядел

и не задел ни строчкою, ни словом.

* * *

Мелодии горькая завязь —

всей жизни моей продолженье.

О, если бы только не зависть

к природе, утратившей зренье,

когда, затопляя округу

невнятицей истинной боли,

почти повторяя друг друга,

смыкаются небо и поле.

Что толку в ночном причитанье?

Какого ты ищешь спасенья?

Стихи на едином дыханье

почти не имеют значенья,

а их необычная смелость —

боязнь пустоты и застоя.

Минуй нас смертельная зрелость

и слово, — уже восковое.

О, эта волна звуковая!

Обманет. Конечно, обманет.

Но всё-таки, страх заглушая,

нахлынет, низринет, изранит,

потом подойдёт к изголовью

с любовью, даруя отсрочку,

и значит, ты жив, если кровью

забрызгана каждая строчка.

Спроси — для чего? Я отвечу,

что смысла и нет, и не будет.

Поэтому всё человечье

мне чуждо. Пусть кто-то осудит,

но я не умею иначе

любить. И любое прозренье

из области детского плача,

которому нет объясненья.

* * *

Спелая ветка спружинит под тяжестью птицы.

Вздрогнешь, застынешь, пытаясь припомнить названье

дерева, птицы, травы… Над лесною поляной

запах горячего мёда дрожит и клубится.

Гладишь рукою древесную грубую кожу,

в тёмной воде различаешь своё отраженье.

Как размывает морщины живое теченье.

Время пройдёт и, наверное, станешь моложе,

твёрже душою, постой здесь ещё без движенья.

Так получается — миф обрастает судьбою,

словно когда-то корою прекрасное тело.

А для другого, знать, время ещё не приспело.

Впрочем, для жизни и смерти годится любое.

Сетуем, злимся порой, но скорей по привычке.

Если чего и в избытке у нас, так простора.

Выйдешь на просеку к высоковольтным опорам —

кто его знает, в какой стороне электричка?

* * *

Весной на одичалом полустанке

среди платформ, гружённых всякой дрянью —

каким-то хламом, досками, щебёнкой,

я ощутил, что неспособность к пенью

заложена в любом, кто может петь.

И замолчал. И долго молча слушал

гудки, свистки, железа ржавый скрежет

и чей-то властный одинокий голос

из рупора. Кругом кипела жизнь,

пыхтела, напирала. Я был лишним.

Я отошёл в сторонку, на траве,

пропитанной мазутом, расстелил

<