Дорога
вернуться

Крандиевская-Толстая Наталия Васильевна
Шрифт:

«Твоих очков забытое стекло…»

Твоих очков забытое стекло, Такой пустяк, — подумай! И вот уж память мне опять заволокло Меланхолическою думой. О вещи, сверстники неповторимых дней! Вы нас переживете. Надежней вы, и проще, и верней, Не сдвинет время вас в полете. Где тот, кого в пути сопровождали вы? И был ли он? Не верю. Глухонемых вещей свидетельства — мертвы, Они не выдадут потерю. Они останутся, как памятник тому, Что в этой жизни непреодолимо Скользит к изнеможенью своему И улетает струйкой дыма.

«Мне снится твой голос над тихой рекой…»

Мне снится твой голос над тихой рекой И лунный свет. Рука моя снова с твоей рукой, Разлуки нет. О, счастье мое! Я проснуться боюсь, Боюсь вздохнуть. Ты, призрак, ты, тень неживая, молю, — Побудь, побудь! Но тает твой облик, луной осиян, Струится он. Я только речной обнимаю туман, Целую — сон!

«Уж мне не время, не к лицу…»

Уж мне не время, не к лицу Сводить в стихах с любовью счеты. Подходят дни мои к концу, И зорь осенних позолоту Сокрыла ночи пелена. Сижу одна у водоема, Где призрак жизни невесомый Качает памяти волна. Сядь рядом. Голову к плечу Дай прислонить сестре усталой. О днях прошедших я молчу, А будущих — осталось мало. Мы тишины еще такой Не знали, тишины прощенья. Как два крыла, рука с рукой В последнем соприкосновенье.

Виноградный лист

(1938–1941)

«Виноградный лист в моей тетради…»

Виноградный лист в моей тетради, Очевидец дней былых и той Осени, что в спелом винограде Разлилась отравой золотой. Выпито вино того разлива Уж давно. И гол, и пуст, и чист Виноградник, где он так красиво Пламенел, засохший этот лист. Те стихи, в которые закладкой Вложен он, — боюсь перечитать. Запах осени, сухой и сладкий, Источает старая тетрадь.

«Было все со мной не попросту…»

Было все со мной не попросту, Все не так, как у людей. Я не жаловала попусту Шалой юности затей. В ночь морозную, крещенскую Не гадала у свечи. Со знахаркой деревенскою Не шепталась на печи. Не роняла слезы девичьи На холодную постель, Поджидая королевича Из-за тридевять земель. Ни веселой, ни монашенкой Я в народе не слыла. Над моей высокой башенкой Месяц поднял два крыла. По ночам пугали филины, Да и те не ко двору. Я шелками птицу Сирина Вышивала по ковру. Домик с песнями, с причудами Лунный ветер навещал. Сны серебряными грудами К изголовью навевал. Горностаевою шкуркою Укрывал от холодов, Называл меня снегуркою С олонецких берегов. И за то, что недотрогою Прожила до этих пор, Ныне страшною дорогою Жизнь выводит на простор. Шатким мостиком над пропастью, По разорам пустырей… Все теперь со мною попросту, Все теперь как у людей!

«Быть старомодной не боюсь…»

Глядя на луч пурпурного заката…

Быть старомодной не боюсь, И полный грусти тривиальной Романс я помню наизусть. Как доносил мне эту грусть Твой голос страстный и печальный! И память сердца ль виновата Иль память слуха, не пойму, Но я покорствую ему. И над Невой, как встарь когда-то, Твой «луч пурпурного заката» Горит скитанью моему!

В Гранатном переулке

I. «В небе веточка, нависая…»

I В небе веточка, нависая, Разрезает луны овал. Эту лиственницу Хокусайя Синей тушью нарисовал. Здравствуй, деревце-собеседник, Сторож девичьего окна, Вдохновений моих наследник, Нерассказанная весна! В эту встречу трудно поверить, Глажу снова шершавый ствол. Рыбой, выброшенной на берег, Юность бьется о мой подол…

II. «Тот же месяц, изогнутый тонко…»

II Тот же месяц, изогнутый тонко, Над московскою крышей блестит. Та же лиственница-японка У балконных дверей шелестит. Но давно уж моим не зовется Этот сад и покинутый дом. Что же сердце так бешено бьется, Словно ищет спасенья в былом? Если б даже весна воскресила Топором изувеченный сад, Если б дней центробежная сила Повернула движенье назад, — В этом царстве пустых антресолей Я следа все равно б не нашла От девичьих моих своеволий, Постояла — и прочь пошла!