— Ну, огольцы, кто сегодня полдень пробьет? А то мне люцерну косить надобно…

Отказаться от такого соблазнительного предложения нельзя по целому ряду причин. Во-первых, дядюшка Декань обидится и в другой раз не даст позвонить, а во-вторых, бить в церковный колокол — первейшее удовольствие для нашего брата — ребятни. Вот и приходится дожидаться полдня, а там пока доберешься до дому с ногами, от грязи черными, как у чирка-трескунка, и с клочьями паутины в волосах, — семья уже приступила ко второму.

Не знаю, выстраивалась ли в мозгу тетушки Кати эта картина так стройно, одно знаю: в действительности именно так все и вышло.

Мое появление за столом было встречено ледяным молчанием.

Я поздоровался и занял свое место, где почему-то отсутствовал прибор.

Молчание в комнате становилось все более гнетущим. Я с тревогой взглянул на дедушку, но он не ответил мне взглядом.

— Пойди умойся, — мимоходом обронила бабушка, — и захвати себе тарелку.

— Дядюшка Декань попросил отзвонить вместо него в полдень…

Мне никто не ответил.

— Ведь я сказала вчера, — позднее заговорила бабушка, — что я желаю знать, куда ты идешь.

— С утра я и сам этого не знаю, бабушка.

— Тогда обожди, пока не соберешься с мыслями. Таков был мой приказ, и впредь, если ты опоздаешь к обеду, можешь отправляться обедать к звонарю. Прямо поражаюсь, как это отец тебя к порядку не приучил…

Я промолчал. С одним куском мяса я уже успел управиться, и другая моя бабушка в таких случаях или сама подкладывала мне следующий или же спрашивала, не хочу ли я еще. Но сейчас мне никто не делал никаких предложений.

Отец, видите ли, не приучил меня к порядку! Да он только этим и занимался, и в доме у нас действительно царил порядок — правда, не такой, как в казарме. И к обеду я обычно не опаздывал, ну а если и опоздаешь на несколько минут, то разве что поругают… Иногда отец тоже опаздывал, и в таких случаях мы ждали его.

— Сколько раз вам говорить, чтобы не ждали! Дела у меня…

Но мы всегда дожидались его.

А сейчас все молча сидели; мне никто не предлагал еды, а я не решался попросить.

— Если больше не хочешь, скажи этой женщине, чтобы убрала со стола.

— Тетушке Кати?

— По-моему, другой женщины в доме нет…

По-моему — тоже, но эта манера говорить с подковырками была непривычной и очень раздражала меня.

Тетушка Кати убирала со стола грязные тарелки.

Мы по-прежнему сидели, и я не смел нарушить эту атмосферу злобной скованности. Я не знал, что мне делать или сказать, утратив всяческую уверенность даже в таких действиях, которые знал наверняка. От неподвижного сидения меня постепенно стало клонить в сон.

— Чем ты собираешься заняться после обеда?

— Не знаю, — испуганно встрепенулся я, потому что и в самом деле не знал этого.

— Урок свой выполнил?

— Нет еще.

— Вот и берись, не откладывая в долгий ящик. Я бы на твоем месте уж давно написала бы.

— Обычно мы с бабушкой спим в это время.

— Ваше дело. По-моему, дурная привычка ложиться спать на полный желудок, но если ты к этому привык, я не возражаю. А потом покажешь мне тетрадь по чистописанию.

— Хорошо, — я встал из-за стола и пошел к двери.

— Благодарю за обед! — резко воскликнула мне вслед бабушка.

— Да-да, я забыл, — отозвался я.

Бабушка безнадежно махнула рукой.

— Schrecklich! [1] — сказала она, а я поплелся на кухню, взволнованно переживая случившееся. Ведь я прикидывал про себя, стоит ли поблагодарить за обед, тем более, что у нас в семье был заведен такой обычай, а когда я бывал в Капоше, то там тоже всегда так делал. Но после всех бабушкиных нападок решил, что благодарности от меня она не дождется. Да и с какой стати благодарить ее? Обедом этим меня обеспечили мои родители, а приготовила его тетушка Кати — приезжая бабушка тут ни при чем.

Мне было не до сна. Я разглядывал свою тетрадку и думал: исправился мой почерк или не исправился, а эта проклятая дата красуется на месте, и о том, чтобы подсунуть на проверку прежнюю страницу, речи быть не может. Что тут сделаешь? Да ничего! Я не видел другого выхода, кроме как написать новую злополучную страницу прописей. Беда была в том, что в голову мне лезли всякие посторонние мысли, и лишь на чистописании сосредоточиться никак не удавалось.

«А потом покажешь мне тетрадку!»

И все это потому, что тетке Луйзи «неймется», и они опять «сошлись» с дядей Ласло…