— Знаю ведь, что от тебя нипочем толку не добьешься, разбойник! А мне ох как хотелось бы допытаться, что у тебя на уме!

— Тетя Кати!

— Я ведь заранее сказала, что ты не признаешься… К нему всей душой, а он…

— Тетя Кати, богом клянусь…

Она зажала мне рот ладонью.

— Не божись и не клянись, не надо! — и отвернулась.

Этот усталый, отрешенный жест полоснул меня по сердцу. Мы стояли друг против друга, и я отчетливо услышал в тишине подбадривающий скрип старого кресла. Я схватил худую, жилистую руку старухи.

— Тетушка Кати, я все скажу!

Ее глаза широко раскрылись и вспыхнули — будто в керосиновой лампе вывернули фитиль, когда она услышала, что старые чердачные вещи — мои друзья и разговаривают со мной, как живые.

— Я так и думала, — она прижала руки к сердцу. — У тебя глаза, что у собаки. Вот и у старой хозяйки были такие! А ты посмотри, у деда твоего какие глаза…

Она погладила меня по щеке.

— Ты только никому больше не рассказывай. За меня не бойся, я свое дело знаю и — молчок. Ну, давай, подставляй мешок.

Я послушно подставил мешок, а когда мы спускались с чердака, подумал, что тетушка Кати, конечно, мне друг, как, скажем, старое кресло, но все тайны до конца она не знает. Мы закрыли дверь на чердачный ход, и я попросил у нее ключ.

— Я сама. — Она опустила мешок на пол и с громким скрежетом дважды повернула большущий ключ в замке; каждый, кому угодно, мог услышать, что замок закрыт на два оборота, как и положено. Но я следил за руками тетушки Кати. Ключ в замке действительно был повернут дважды, но один раз влево, а другой — вправо. Сердце мое дрогнуло, и я даже покраснел от волнения: дверь осталась незапертой…

Тетушка Кати лукаво покосилась на меня и прошептала:

— Верно я угадала?

У меня по спине мурашки забегали: ведь тетушка Кати совершенно точно угадала мое желание.

— Действуй с оглядкой!

В дальнем конце террасы стояла бабушка; она взяла у тетушки Кати ключ.

— Отдохни, Кати. Пишти тоже пускай ложится, на сегодняшний день хватит с него развлечений.

Итак, чердачная дверь на первый взгляд была заперта, но я-то знал, что меня в моем «рабстве» за этой дверью ждет свобода. И тетушка Кати предоставила мне еще большую свободу, придала большую достоверность тому миру, в который я верил иначе, чем в окружающий меня мир привычных и обычных вещей. Иногда эта вера становилась прочнее, иногда слабее, а временами оба этих мира странным образом смешивались один с другим. Но тем не менее их роднили общие черты: оба эти мира были подвластны бренности, и оба — с момента пробуждения моего сознания — были неопровержимой реальностью.

Правда, чердачная жизнь была таинственнее и прекраснее. Она немного напоминала летящего дракона на обложке сборника сказок, которые — как и письма в шкатулке — были написаны людьми отжившими. Письма эти в моих руках были реальностью, а когда заговаривали предметы, они говорили то же самое, что письма прабабушки или тетки Луйзи. А иногда и больше того.

Дни медленно, но верно шли один за другим, а я, улучив момент, пробирался на чердак, если только тетушка Кати не делала мне предостерегающий знак погодить. В таких случаях я шел в сад, откуда меня легко можно было дозваться — с чердака не всегда удавалось спуститься незамеченным, а если я долго не появлялся, бабушку это настораживало.

— Опять по-немецки тебя обсуждали, — шепотом сообщала мне тетушка Кати, которая за это время успела усвоить, что слово «Kind» имеет ко мне прямое отношение. — Побудь на виду хоть малость.

Приходилось околачиваться во дворе или в саду поблизости, где меня могли видеть. Я уж подумывал было прихватить с собой одно-два письма и вечером прочесть у себя в комнате, но шкатулка воспротивилась. И кресло протестующе заскрипело подо мною. Лишь нижняя юбка была бы не против…

— Нет, это недопустимо, — мягко заметила бывшая монашеская веревка; но посох дяди Шини отнесся к этому менее дружелюбно.

— Хороши же нравственные устои были у твоей барышни, если ты от нее набралась такого, — сказал он нижней юбке.

— Неприлично вмешиваться в дела барышни, — возмутилась юбка.

— Однако же барышня вмешивалась в личные дела Юли.

— Это совсем другое…

— Кость костью, а мясо мясом, — блеснул своей излюбленной поговоркой старый топор.

— Опять вы спорите! — гулко ухнул дымоход, и в прогретом воздухе чердака поплыл едва уловимый запах сажи. — Если шкатулка даст письма — это ее добрая воля, не даст — значит, быть по сему.

— Не дам, — с шумом качнулся замок. — Однажды я чудом открылся сам собой, но если мальчик заберет письма, то чудо может кончиться, и я захлопнусь. Впрочем, по-моему, мальчику уже расхотелось забрать письма с собой…

— Да, — робко промолвил я, — мне действительно расхотелось. Я и подумал-то об этом только потому, что нелегко сюда пробраться. Бабушка…

— Осталось три дня, — прошептал дымоход, — я сам слышал это вечером. Бабушка твоя уже соскучилась по дому. Лучше, говорит, за мешком блох присматривать, чем за этим мальчишкой.