Я поднялся на чердак проведать своих друзей, но к шкатулке и прикасаться не стал. Трудно было собраться с мыслями, и ответы на них — тихие вздохи и шорохи — раздавались изредка и скупо.

— То бывает полно, а то пусто, — зевнул кувшин с отбитой ручкой. — Хорошо, когда в тебе молоко, хуже, если уксус. А в конечном счете выплеснут и то, и другое.

Я не многое уразумел из этих высказываний.

— Не хочешь почитать письма, мальчик? — качнулся замок и тотчас встал на место, будто это и не он вводил меня в соблазн.

— Ну уж нет! — скривил я губы.

— Эта немка неплохая женщина! — скрипнуло кресло. — Чистюля, аккуратистка, и куличи печет замечательные. Вот только душа у нее немецкая, что поделаешь. И первого мужа своего она забыть не может.

— Правда?

— Правда, но об этом не принято говорить. Первого мужа она больше любила и дочку свою от первого брака тоже любит больше: та в мать уродилась. Но вас она не подведет… Дедушке твоему надежная жена и никогда не лжет.

— Ах, ни в одном приличном обществе без тонкой лжи не обойдется, — взволнованно заерзала нижняя юбка. — Только этого не хватало — выкладывать все, как на духу!.. Легкие увертки да экивоки так же необходимы в общении светским людям, как близким друзьям — полнейшая искренность.

— Не слушай ее, сынок. Ведь вот и среди юбок-то лишь одна нижняя на язык не воздержанна. А иной раз помолчать не грех, — скрипнуло кресло. — Моя хозяйка сколько раз промолчит, бывало, хотя могла бы и высказаться. Если нечего путного сказать, то лучше промолчи, сынок. А там, глядишь, и прошел момент, когда поневоле соврать пришлось бы…

«Никогда не вру без надобности, — подумал я. — Но зато уж если надо…»

Тут наступило всеобщее молчание, и я поднялся.

— Ты все же по возможности заглядывай к нам, сынок, — приветливо махнула мне шляпа дяди Шини. — А если раскричится старая ведьма…

— Что за вульгарный тон! — возмущенно дернулись гусарские штаны. — И по отношению к даме… Только от бродяги какого-нибудь и услышишь…

— Да она вовсе никогда и не кричит, — расстроенно сказал я. — Лучше бы уж разок как следует раскричалась… — я начал спускаться вниз, но еще услышал, как дорожный посох дяди Шини пробурчал:

— Бродяга!.. Господи, хоть бы довелось еще побродить по свету! Я согласен идти об руку даже с этим мальчиком — все равно куда, лишь бы стучать и стучать по дорогам под пальмами Сицилии, в дубравах Польши, сосновых борах Германии или под родными акациями…

— Из мальчика бродяги не получится, — гулко ухнул дымоход.

— Очень жаль! — колыхнулось сорочье перо. — Очень жаль! Ведь мог бы стать счастливым человеком…

Солнце стояло еще высоко, когда подкатила коляска и мы с тетушкой Кати вытянулись в дверях, как школьники перед отцом…

Бабушке мы поцеловали руку.

— Mein Kind,как ты вырос! Осторожно, Кати, не разбей…

— Здоровый вид у тебя, Пишта, сынок, — сказал дедушка и не больно щелкнул меня по макушке. — Цел у тебя нож из старой косы? — затем обратился он к дядюшке Пиште.

— А то как же, господин старший лесничий! Вчера наточил, думаю, вдруг пригодится…

— И хорошо сделал. Я тебе скажу, когда надо будет.

Дедушка с бабушкой вошли в дом.

В моем присутствии явно не было никакой необходимости, и все-таки я околачивался на виду, причем, по случаю приезда родственников, разодетый в парадный костюм и в ботинках.

— Тебе что-нибудь нужно, детка?

— Бабушка, можно мне раздеться?

Бабушка перестала выкладывать вещи из чемодана.

— Уж не собираешься ли ты сейчас ложиться?

— Одежда-то на нем парадная, — пояснила тетушка Кати. — И ботинки жмут.

— Ну конечно, переоденься, — пресек дальнейшие пояснения дедушка. — Веди себя так, как обычно. Теперь мы уже не гости.

Бабушка вроде бы хотела что-то сказать, но затем опять склонилась над своим чемоданом, а я у себя в комнатке облачился в будничную одежду и убрал на место парадный костюм, что по праву могло считаться исключительным событием. Я и сам расчувствовался от такой высокой степени сознательности и решил наведаться в конюшню и обсудить все новости с дядюшкой Пиштой.

Двери, послушные моей руке, открывались легко и бесшумно, и я скользил, как ящерица в траве, но бабушку угораздило именно в этот момент выйти на террасу. У нее была дурная черта входить или выходить или смотреть на тебя в самый неподходящий момент. Скорее всего это получалось у нее не нарочно, однако щекотливые и даже неприятные ситуации так и липли к ней.

— Куда ты идешь, дитя мое?

— На конюшню.

— А прописи написал?

Терраса качнулась и поплыла передо мною. К счастью, я стоял в тени, и было не очень заметно, как я вспыхнул.