Дверь открылась совершенно бесшумно, так, что перемены Волков скорее почувствовал, чем услышал.

– Можешь не притворяться, – послышался над ухом голос Хелены. – Я видела, что ты очухался. Открой глазки, красавчик!

Щеки коснулись прохладные пальцы, острые коготки нежно царапнули кожу. Когда-то Волкову нравились такие вот прикосновения, но те времена прошли. Хеленино лицо было совсем рядом, если бы не ремни, Волков тоже мог бы дотронуться до фарфоровой, неестественно белой кожи. Губы, подведенные алой помадой, улыбались, голубые глаза смотрели внимательно.

– Не ожидал?

Признаться, не ожидал. И потому он теперь дурак в квадрате. А ведь не должен был забывать слова Митьки о том, что тот, кто всадил в него нож, подошел слишком близко, непростительно близко для человека со стороны. Значит, не со стороны, из ближнего круга. Хелена? Недобила тогда, решила добить сейчас?

Ему бы вспомнить. Ну хоть что-нибудь…

…Кинжал с рукоятью, украшенной старинной вязью, завораживающе красив и смертельно опасен. Особенно в умелых руках. Эта рука знает, что делать, она не дрогнет, не остановится. Потому что это его собственная рука. И сердце его собственное. Кинжал падает жалом вниз, и в груди разливается боль. А еще в висках и затылке. И какая из этих болей сильнее, Волков не скажет даже под пытками, потому что это и есть пытка. Док оказался прав: он все сделал сам. Понять бы еще зачем, но на понимание не осталось сил. Сил хватило лишь на то, чтобы не заорать в голос, не показать свою слабость.

Не получилось. Хелена из породы тех, кто чует чужую слабину и умеет ею пользоваться.

– Больно? – В мягком голосе удивление пополам с какой-то детской радостью.

Сцепить зубы, не отвечать. Боль пройдет. Она всегда проходит. Вдох-выдох…

– Я же вижу, что больно. Я только не могу понять, от чего.

В глаз ударил яркий луч света, и боль сделалась сильнее. Гасить пришлось зубовным скрежетом. Помогло не особо.

– Не от моих лекарств, – мурлыкнула Хелена и потушила свой чертов фонарик. В темноте за черной занавесью век стало почти хорошо. – Хочешь, уколю обезболивающее?

– Обойдусь.

– Зря. Потом пожалеешь.

– Значит, ты здесь работаешь. – Слова еще причиняют боль, но уже терпимую. – В «Дубках».

– Докопался?

Докопался, вот только поздно. Что толку теперь от этих знаний, когда он стреножен, как жеребец.

– Арина где?

Зачем спрашивать? Что ей стоит соврать или и вовсе не ответить? Но знать все-таки хочется.

– Так ты все-таки ее помнишь? – В Хеленином голосе уже искреннее удивление.

Не помнит, но этой ведьме в накрахмаленном халате знать об этом незачем.

– А что ж тогда бросил, отдал на растерзание Дементьеву?

Дементьев… фамилия одновременно знакомая и незнакомая. И если напрячься и попытаться…

Волков не стал. Воспоминания не только причиняют боль, но и забирают силы. А силы ему еще понадобятся. Ему еще Арину искать.

– Ты же у нас рыцарь, даром что выглядишь как флибустьер. Как ты мог оставить даму сердца в психушке на такой срок?

Даму сердца? О ком она?

Ясно о ком – о барышне Арине, которую Волков искренне полагал клиенткой. А она, оказывается, не клиентка, а дама сердца… Того самого сердца, в которое он своей собственной рукой всадил старинный кинжал.

– Андрей, – Хелена склонилась над ним так низко, что он чувствовал тепло ее дыхания, – а ведь ты ничего не помнишь. С тобой что-то произошло, и ты забыл. Но это не простая амнезия, я читала историю твоей болезни, это что-то куда более серьезное. И, принимая во внимание необычные способности твоей подружки и один особо знаковый эпизод твоей биографии, я готова поверить в невероятное.

Она говорила странные вещи, при других обстоятельствах Волков усомнился бы в ее душевном здоровье, но сейчас… Пожалуй, Хелена знала о его прошлом больше, чем он сам. И если повезет, она поделится с ним своими знаниями.

– У тебя случаются сильнейшие головные боли, когда ты пытаешься вспомнить. – Хелена не спрашивала, а утверждала. – И с каждым разом боль все сильнее. Не отвечай, я видела, как тебя скрутило. А вот тут, – острый ноготь уперся Волкову в грудь, чуть повыше шрама, – вот тут у тебя темнота и пустота, словно у тебя отняли что-то очень важное, отчего жизнь не в радость и хочется выть.

Она в самом деле знала, описывала его чувства с убийственной точностью. Что это? Какие-то психиатрические штучки?

– Ты ведь и копаться в этом деле стал поэтому. Чтобы душу облегчить. Дементьев не верил, что твоя амнезия взаправду, вот меня даже к тебе приставил, чтобы присматривала. Сначала он просто хотел тебя убрать. Зуб у него на тебя, Андрей. Ах, какой зуб! Считай, повезло, что ты этого не помнишь. Дементьев темный человек, даже мне с ним приходится держать ухо востро.

– Отчего же не убрал?

– Я его отговорила. – Хелена улыбнулась и погладила его по щеке. – Ты интересный… случай.

Значит, даже не человек, а случай.