Подвернись мне подобное еще месяц назад, я не сомневался бы в своих действиях ни секунды: сфотографировать на телефон, выложить в Интернет и обсуждать в комментариях с друзьями перипетии увиденного в тщетных поисках рационального объяснения. Но сейчас у меня не было Интернета, делиться также было не с кем. А еще я четко осознавал, что все происходящее вокруг имеет прямое отношение ко мне, и если не разобраться в этом сейчас, завтра может быть уже поздно. Нужно действовать сейчас. Кто-то скажет «идиот» и, наверное, будет прав, но… Ладно, скажу откровенно, год спустя тоже так про себя думал.

Через полчаса я, экипированный на манер белорусских партизан, вооруженный дядиным ружьем и пистолетом в кобуре (вообще, это обычный чехол, но с петельками для ремня, поэтому про себя я именовал его кобурой), а также ножом и фонариком, пробирался сквозь чащу навстречу неизвестности. Идти по ночному лесу было не очень комфортно — сыро, под ногами всякая дрянь, ветки то и дело тычут в лицо — но с недавних пор мне не привыкать. К тому же, время от времени попадались тропинки, уж не знаю, звериные или человеческие, но по ним можно было перемещаться, держа направление, до тех пор, пока оно совпадало с намеченным.

Промахнуться мимо источника света я не боялся: когда лес становился реже, в облаках были видны отблески. В том, что источник находится на земле, сомнении не было, ибо где же ему еще быть? Не в воздухе же. Пару раз натыкался на непроходимые буреломы, приходилось искать обходные пути. Темно, а фонарик не включишь, все буквально на ощупь. Моросил мелкий противный дождик, сапоги хлюпали по влажной траве, а я радовался, что одет в непромокаемую куртку, в которой не страшно ложиться даже на такую мокрую землю, не говоря уже о сухой.

А ложиться, похоже, определенно придется. Ибо чем ближе я подходил к свету — а скоро он уже забрезжил между деревьями, — тем больше признаков указывало на земное его происхождение. Нос улавливал запахи дыма, к которому чуть позже добавился запах шашлыка и печеной картошки. Интересное время для пикника… И еще более интересное освещение (в самом прямом смысле слова) сего события.

По молодости многочисленные «экстремальные» игры на лоне природы приучили нас перемещаться по лесу, даже в самых густых и темных зарослях, практически бесшумно. Ведь если тебя услышат — считай, все пропало, шутка не удастся. А если объектом для шутки служили ничего не подозревающие туристы, то вообще… Можно и огрести по самое не балуй. Признанными мастерами ниндзюцу, конечно, были Андрей и Макс Куликов, невысокие и подвижные, но и я, даром что увалень, кое-чего умел. И хотя за прошедшие десять лет от этого «кое-чего» осталось очень немногое, мне хватало. Когда я подобрался к самой границе растительности, за которой начиналось относительно открытое место, где собрались «отдыхающие», никто ничего не услышал и не всполошился. Правда, и я не заметил, что мероприятие охраняется, а заметить стоило бы…

Открывшееся зрелище напомнило о школьных походах: те же несколько палаток, костер и человек пятнадцать людей вокруг. Правда, в походах у нас не было армейского прожектора, которым мы могли бы подсвечивать облака. Зачем он здесь? И от какого источника питается? Кто вообще все эти люди и что они тут делают? Мирные они или опасные? И что произойдет, если вскроется мое присутствие, будь то прямо здесь и сейчас или позже, в деревне? Вопросы сыпались один за другим, неплохо бы поискать ответы. Локализация действа, поиск ориентиров… Опачки, да это мега-пенек, который мне давеча показывал Андрюха! Полянка-то знакомая. Сектанты, значит…

Люди в лагере были заняты своими делами, однако в их действиях я не наблюдал какой-либо закономерности или логичности. Чудаки какие-то. Один, совсем маленького роста (или это ребенок?), бродил вокруг костра с лопатой, время от времени выкапывал неглубокую ямку и что-то кидал туда, после чего зарывал обратно, притаптывая ногой. Второй, молодой парень, упоенно рубил березовую и еловую поросль, которая попадалась ему на пути, используя для своих целей не то мачете, не то кавалерийскую шашку. Третий пытался поджечь одну из палаток, но его никто не останавливал, впрочем, кажется, никто и не видел. Имелись и другие интересные персонажи. К сожалению, было слишком темно, чтобы можно было хоть что-нибудь разглядеть подробнее: проклятый прожектор лупил вертикально вверх и рассеянного света почти не давал, а костер заслоняли спины сидящих возле него людей. Сам лагерь издавал довольно ровный гул, какой может производить небольшой человеческий муравейник: услышать что-то конкретное кроме общих фраз мне не удалось.

Так прошло минут десять, и я уже стал подмерзать, как вдруг началось нечто интересное. Несколько человек из сидевших у костра поднялись и начали сгонять «гуляющих» к огню. К слову, делали они это довольно тактично, без грубости, чаще всего просто приобнимали за плечи и, сказав что-то ласковое, увлекали за собой. Исключение составили только парень с мачете — пришлось ждать, пока он дорубит особенно стойкую березку, — и еще один, который просто лежал на земле и подниматься категорически отказался (им оказался давешний поджигатель палатки). В итоге его просто отнесли к огню, взяв за руки, за ноги. Создавалось ощущение, что те, кто повыше — это, своего рода, опекуны, а все прочие, низкие — опекаемые.

Костер осветил лица некоторых из «опекаемых», но ничего примечательного я не заметил, разве что все они были очень молоды, а некоторые — и вовсе дети. Попадались и мальчики, и девочки. Когда огонь выхватил из темноты лицо мальчугана с лопатой, я не мог не подивиться его глазам. Огромные, глубокие, но в то же время совершенно бессмысленные, смотрящие как будто сквозь пространство. Я читал, что американцы называют такое выражение лица «взглядом на две тысячи ярдов», и бывает он у людей, переживших смертельную опасность. Например, у военных на фронте. Этот парень неврастеник? Или сумасшедший? Они все сумасшедшие? Это что, дурдом на выгуле? Я ничего не понимаю.