Шрифт:
— Думаешь, ты один такой умный? Пробить Черномырдина надо.
— А вам-то что о г этих хлопот? Ну, марксисты придут. Не семнадцатый год, красного террора не случится. Мне лично что красные, что белые, на спокойную старость хватает.
Не скажи.
– хмыкнул шеф. — Хоть и собратья по партии, а долго они при власти не удержатся. Подожмут их националы, а это нежелательно при нынешних временах и достат ках.
— Какая разница? У националов сплошь бывшие коммуняки.
— И обиженные прежними властями, — поднял указательный палец шеф.
– - Какая разница, говоришь? Большая. Один пердит, другой дразнит. Тебя, может, обойдет чаша сия, а мне, еврею, испить ее придется.
— Какие глупости! — нее свое Вавакин. — Везде бывшие русские и бывшие коммуняки, кому вы нужны?
— Еще как и еще кому, — закивал шеф часто.. — У националов одна красная тряпка вместо знамени, где начертано: «Бей жидов, спасай Россию!» На них они отыграются всласть. Фашизм в окно стучится, и другого способа сплотить народ в стадо нет, а уж моя фамилия в черный списочек занесена. Тебе — да, что красные, что белые, а я на своих не надеюсь. Ни на тех, ни на этих.
Те не примут, эти сдадут. Поэтому, пока я тебя кормлю, надо пробивать Черномырдина. И зря не думай, что это мои проблемы, а ты в стороне. Ошибаешься: мы_мо- жсм состоять в любой команде, но питаемся из одного котла, и твоя ложка не меньше моей.
Шеф посмотрел на Вавакина со значением, потом взял со стола пакет и протянул Вавакину, говоря:
— Лети во Франиию с этими бумагами. Самолет сегодня вечером. В Ле-Бурже тебя встретят-. На словах передай: ситуация выходит из-под контроля, резервы исчерпаны, ни Лебедя, ни националов нам самостоятельно не остановить. Возвращаешься ночью и с утра окунайся в дело по водочной монополии. Гам сотоварищи крепко наследили, так будет повод держать их на крючке. Мне, сам пойми, туда соваться нечего, а тебе и самое дело, и прибыток...
«Прекрасно, — подумал Вавакин. — До рейса вполне успею к Христоумову. Глядишь, окрыленный полечу».
У себя он сразу распорядился:
— Эля, забери в департаменте билет на мое имя в Париж, завези ко мне домой, а я пока кой-куда отъеду.
— Опять в Париж... А меня не берете, — надула губки Эльвира. — Тоська с вами каталась и в Брюссель, и в Лондон, а я только в Испанию. Нечестно, Андрей Андреевич.
— В следующий раз полетишь. Я к утру назад буду.
— Всегда вы так говорите, — выговаривала Эльвира с обидой. — А у меня фигура получше, чем у Тоськи.
— Лучше-лучше, — спешил Вавакин. — Вернусь, в Штаты лечу, обещаю взять. Плесни-ка горячего чайку...
Обрадованная секретарша ушла, и Вавакин тотчас взялся за телефон. Здесь грело больше всех войн и революций.
— Господин профессор Христоумов? Это Вавакин.
— Где вы там запропастились? — услышал он раздраженный голос. — Я вас битый час жду!
— Извините, дела задержали, немедленно еду. Это клиника?
— Пет. Сначала мы поговорим у меня в домашней обстановке. Разговор серьезный, зачем торопиться?
«Еше лучше, — устроило предложение Вавакина. — Спокойно обсудим все дела...»
Лаже названный адрес не смутил его. Ехать пришлось на шоссе Энтузиастов. Дорога долгая, хотя времени было с запасом, но машина неслась по осевой, взблескивая маячками. Вавакин благодушествовал на заднем сиденье: все складывалось как надо и с надежным запасом. Он успел сделать копию с документов из пакета шефа, копии завез на явочную квартиру, вру1!ил связному фэбээровцу и получил причитающееся вознафаждспис. Неплохо, очень неплохо в смутную пору... И вот уже стоял у домофона по названному адресу:
— Это я.
Дверь в квартиру на девятом этаже ему открыл плечистый качок со стриженым затылком. Удивительное дело, точно такой встречал его когда-то на квартире Мотвийчук. Вавакин улыбнулся: красиво он обвел вокруг пальца алчную сучку.
— Я к господину Хрисгоумову.
— Пожалуйста, проходите, — пригласил охранник. — Налево.
Вавакин вошел в комнату и увидел нечто, насторожившее его.
В кресле и на диване сидела троица парней, коротко стриженных и с ехидными улыбками.
— Простите, а где профессор?
— А мы все профессора, — сказал из-за спины охранник. — Садись, дядя, потолкуем.
— О чем? — похолодел Вавакин. Он сразу понял: ему устроили вульгарную ловушку. Но по какому поводу?
— Сам понимаешь, за жизнь говорить будем. Жить хочешь? — спросил сидящий в кресле.