Все преграды пройдены, все становится прошлым. Тебе нужна иная жизнь, и ты ее получаешь. Вырываешься из круга. Оказываешься за его пределами. И что ты видишь?

Густая тень от Зиккурата и стены, стены, стены… Стена за стеной, как на заштатном сюрреалистическом полотне. И заведение с самым банальным названием «У Зиккурата». Что делать? Из любопытства или же от безысходности ты заходишь в него – промочить глотку.

Беженцы и ковбои вымерших прерий. Все тут. Сидят, заспиртовываются. Глушат какое-то мутное пойло, которое делает хозяин этого заведения. Достается порция и мне.

– Думаешь убежать от судьбы? – спрашивает меня хозяин заведения, протягивая стакан.

Пахнет от стакана как от стада диких лошадей.

– Вряд ли от нее убежишь…

– И зачем тогда ты идешь туда, – он делает жест головой, подразумевая Зиккурат.

– Тебе это действительно интересно?

– Совершенно неинтересно.

Конечно, ему плевать. Он делает бизнес, и поток беженцев позволяет ему зашибать деньгу – в три, а то и в четыре раза больше, чем он имел когда-либо до этого. Цели и мотивы – не его конек, и спрашивает он скорее по привычке.

– Человек-с-головой-Быка бывает здесь? – спрашиваю я его.

– Заходит иногда.

– И что?

– Да ничего. Пропускает стаканчик-другой и уходит. Вон как ты или кто другой.

– Странный он парень.

– Не страннее нас с тобой…

Меня терзают нехорошие предчувствия. Так бывает всегда, когда слишком близко подбираешься к чему-то, чего знать не стоит, к какой-нибудь ужасной тайне или загадке. Позади смерть – это мне известно, но впереди – что там? Может, бывает что-то, что хуже смерти?

– Нормально зарабатываешь в последние дни, да?

– Это, по правде говоря, не твое дело. Но вообще – хорошо зарабатываю.

– А что там?..

– Где?

– Не прикидывайся дураком. Ты все понял. Я о Зиккурате.

Хозяин молчит. И мои предчувствия становятся контрастными тенями, что сплетаются в упругий кокон у меня в груди. Он сродни Сержанту Закономерность – кажется, не будь его тут, этого места не было бы вообще. И наоборот. Он должен быть здесь, обязан повстречаться на моем пути.

– Я там не бывал.

– То есть живешь тут и не бывал на Зиккурате?

– А что в этом такого? Я держу заведение, мне незачем соваться на Зиккурат, пусть этим жрецы занимаются.

Так-то он прав. Чего ему делать на Зиккурате? Я и сам не знаю, что всех нас к нему влечет… В других обстоятельствах я бы сам вряд ли пошел к нему, да и вообще в этот город…

– И жрецы заходят к тебе?

– Бывает.

– И ничего не рассказывают?

– А что им рассказывать? Думаешь, их тайны из тех, что стоит знать простым смертным? И потом – я не готов платить ту цену, которую они могут запросить за свое знание. Тебе же ведь нужно оно?

– Ага.

– Ты-то готов?

– Я еще не решил.

– Тогда помалкивай и пей свое пойло, я тебе потом еще плесну – за счет заведения.

Мои предчувствия становятся все более осязаемы и неприятны, от них смердит как от жидкости в моем стакане. Пожалуй, предчувствия – это все, что у меня осталось теперь. Прошлое похоронено, оно витает прахом за КПП Сержанта Закономерность, мое будущее вонзилось в небо ножом Зиккурата; и тайны, которые тот хранит, могут оказаться пострашнее прошлого, от которого я убежал. Вырвавшись за пределы круга, ты вдруг понимаешь, что твой страх никуда не делся, он с тобой, здесь, и страх – это тоже круг, только более прочный.

Наши желания – суть слепок нашей ущербности, красивые отражения того, чего у нас нет, и никогда не будет. Наше воображение, неспособное смириться с таким инвалидным порядком вещей, рисует нам дивные дали и расплывающиеся в миражах замки, рассказывает нам старые сказки о том, что находится за пределами круга, который только надо разорвать… Но круг неразрывен, ибо круг – есть мы сами. Каждый раз, дергаясь навстречу мечте, мы натыкаемся на самих себя.

Я проснулся в темноте. Темнота была непроницаемая и гулко вибрировала тишиной. О такой говорят – тишина звенящая. Почему? Не знаю. Впрочем, один звук все-таки вторгался в нее – сопение спящего человека. Это был Паша.

Отчего я проснулся? Непонятно. Я просто открыл глаза, и сон слетел с меня как сухие листья с засохшего дерева. Попытка уснуть заново была бы загодя безуспешна. Поэтому я потянулся и встал с дивана, на котором лежал, диван ответил мне скрипом распрямляющихся пружин. Неподалеку в разложенном кресле-кровати посапывал Паша, его свернувшийся в позу эмбриона силуэт угадывался в темноте.