— Неужели вы всерьез так думаете обо мне? — возмутился Соколов. — Хотя…

— Вот именно, «хотя»… Говорят, в соседнем районе нашли убитого… Не слышали? Странно. Вы же все время путешествуете по округе… Кто-то кого-то убил, проделав эту операцию с исключительной жестокостью, так, чтобы жертву невозможно было опознать. Но не беспокойтесь, следователи распутают и это преступление!

— С какой же стати мне бояться следователей? — удивился Соколов. — То, о чем вы тут говорили, может быть, и интересно и важно, но не для меня, я же собираюсь уезжать домой и через несколько дней забуду обо всех здешних событиях.

Вошла Степанида, в открытую ею дверь донеслось негромкое пение Ани.

— Аня? Что это она распелась? — не удержался Ельшин.

— А оттого, што весело ей с Алешкой-то Шавровым, — на свой лад объяснила старуха. — Любовь, будто малярия — прилипчивая.

— Не мели вздора, — смутился Ельшин, и снова повернулся к Соколову: — Еще один вопрос к вам, Иван Иванович… Как думаете, почему Гришин умер по дороге в райотдел?

— Н-не знаю… Специально не интересовался. Но в общем-то, мне кажется, понятно. Человек уже не молодой… Попался, понял, что придется крепко отвечать, ну и не выдержал. Сердце, говорят, сдало.

— Гм… Возможно, и так… — Ельшин о чем-то задумался, а может, сделал такой вид. — А это что за бумажка? — внезапно спросил он, увидев на краю стола свернутый пополам бланк.

— Телеграмма Василию Фомичу, давеча почтальонша принесла, — неожиданно вспомнила Степанида. — Срочная. От твоей матери.

Ельшин порывисто схватил телеграфный бланк, пробежал глазами и мгновенно преобразился.

— От мамы, — сказал он Соколову с радостным возбуждением. — Собралась наконец, милая… С дороги телеграфирует. Ведь сколько раз я ее звал — все не ехала, а теперь вот… Ура! Молодец мама. — Он нагнал на лоб морщины, что-то соображая, прикидывая. — Так и есть, через пару деньков будет здесь.

— Поздравляю, — искренне произнес Соколов. — Жаль, не доведется с вашей мамашей встретиться.

— Почему?

— Я, пожалуй, завтра утром уеду в Москву.

В глазах Ельшина на мгновение появилась какая-то искорка, и тотчас исчезла — он был уверен, что шантаж удался.

И Соколов, и Степанида покинули веранду, пан Юлиан остался один. И теперь, когда играть было не перед кем, он почувствовал — нервы сдали. «Зачем едет сюда эта старуха? — в крайней тревоге размышлял он. — Почему Брянцев не сказал мне о том, что пригласил ее погостить? А если это ловушка? Впрочем, приезд матери настоящего Виталия Ельшина в любом случае будет разоблачением, это же ясно. Мне все кажется, что кто-то держит меня под ударом и не отпускает ни на минуту. Да, надо кончать завтра; послезавтра будет уже поздно. Утром отсюда отчалит этот историк, я нагнал на него страху, а вечером…» — Он все-таки убедил себя в том, что Соколов — безобидный простак.

Рано утром Соколов уехал. Провожали его Брянцевы всей семьей. Ельшин в это время был у домика лесничего.

Густые заросли кустарника, рощи атласно-белых берез, пахучие травы до пояса. Тишина.

Крысюк появился неслышно. Впрочем, это в его манере, такая уж у него профессия.

— Что у тебя, пан Юлиан, такая постная физиономия, что-нибудь случилось? — спросил он с явной тревогой.

— Ты внимательно осмотрел местность вокруг? — вместо ответа спросил Ельшин.

— Да, поблизости ни души. Что-нибудь произошло?

Пан Юлиан вздохнул с облегчением:

— Кажется, не выследили.

— Документ с тобой? — спросил Крысюк.

Пан Юлиан резко обернулся к нему:

— Нет, сегодня нельзя. Если при мне найдут справку — конец. Придется отложить до завтра. Слушай: сию минуту уходи отсюда. Если все обойдется, встретимся тут завтра, обязательно завтра. А теперь уходи, я не хочу, чтобы нас видели здесь вместе.

— А если завтра нам помешают?

— Тогда через три дня в Харькове.

— Как, разве ты уходишь? Не рано ли? — с сомнением сказал Крысюк.

— Завтра с вечерним поездом сюда приедет мать Виталия Ельшина.

— Ясно, — сочувственно сказал Крысюк. — И все же ты зря трясешься, сегодня вполне мог бы вручить мне справку, никто тебя съесть, как видишь, не собирается, все тихо, спокойно.

— Я все время чувствую возле себя чекистов, а обнаружить не могу, — будто оправдываясь, признался пан Юлиан. — А тут еще приезд матери Ельшина… Представляешь?

Но Крысюк сочувствовать не стал.

— Если ты и завтра не передашь мне справку, то считай — задание разведки ты не выполнил и все твои фокусы здесь были ни к чему, — в его голосе пан Юлиан почувствовал скрытую угрозу. — И еще вот что: за каким чертом тебе понадобилось ликвидировать Гришина? Я почти уверен, что этим ты очень осложнил свое положение.

— Не твое дело! — пан Юлиан в бешенстве сжал кулаки. — Впрочем, могу объяснить, раз ты не способен сам понимать простые вещи… У меня не было иного выхода. Разве ты забыл: нас же с тобой предупредили, что в кабинете Брянцева его схватят чекисты. А я знал — как только Гришина возьмут, он выдаст меня.

С ноткой восхищения Крысюк произнес:

— И ты все-таки послал Гришина на задание…

— Это же был единственный способ открыть сейф директора завода, и я рискнул. Но я заранее позаботился о том, чтобы Гришин никогда не заговорил. Я рассчитал точно. Мы ведем войну, и на войне без жертв не бывает. Однако я не хочу, чтобы и мы с тобой стали жертвами. Мне надо исчезнуть отсюда, и сейчас у меня единственная проблема — во что бы то ни стало достать настоящий советский паспорт.