Пока полковник Соколов говорил, с арестованным произошла разительная перемена: теперь он отчетливо понял, какая смертельная опасность ему грозит. Физиономия его стала бледной, ничего не осталось от прежней развязности, тело, только что вихлявшееся, стало неподвижным; лишь глаза, остановившиеся, потерявшие выражение, уставились на бумаги, акты и заключения экспертиз, подвинутые к нему полковником.

Полковник спокойно продолжал:

— Итак, обстоятельства смерти Гришина ясны — его уничтожили вы. Теперь возвратимся к Глухову, Аисту. Он умер тотчас после визита к нему Гришина, умер тоже от яда, правда, от другого яда. Несмотря на принятые Гришиным меры предосторожности, его свидание с Глуховым было замечено. Эксперты установили и орудие убийства — микрошприц. Мы искали это орудие убийства, и вот оно на столе, перед вами; это тот самый микрошприц, который мы с помощью Ани Брянцевой изъяли у вас. Больше того — в нем обнаружены остатки того самого яда, от которого погиб Глухов. Все предельно ясно, не правда ли? И Глухова убили вы. Почуяв опасность, вы, шпион и убийца, принялись сами себе отгрызать лапы. Как видите, резвиться у вас нет оснований.

— Вы желаете услышать от меня признание в приписываемых мне преступлениях? — хрипло спросил арестованный.

— Это ваше дело, — не скрывая брезгливости, сказал полковник. — Я все же советовал бы вам прекратить игру в прятки и дать правдивые показания.

— Что же вы хотите еще узнать от меня?

— Я повторяю свой вопрос: каким образом в вашем тайнике очутилась секретная справка?

— Я уже говорил…

— Вы умолчали о главном, о том, каким образом этот документ оказался в вашем тайнике. Вас снова интересует, в какой мере мы осведомлены о том, что произошло в кабинете Брянцева в тот поздний вечер.

— Ничего загадочного не произошло: я взял у Гришина документ и спрятал в карман, — вражеский лазутчик прилагал страшные усилия к тому, чтобы взять себя в руки, оправиться от ужаса, овладевшего им от предчувствия смертной расплаты за совершенные им злодеяния.

— Где находился этот документ в момент задержания Гришина? — настойчиво спросил полковник.

— Я уже сказал — у меня в кармане.

— Его там не было, — резко возразил Соколов. — По моему указанию сотрудники райотдела тщательно обыскали тогда вас, документа при вас не обнаружили. Куда же он делся?

— Они могли и не заметить его у меня в кармане, — не очень уверенно возразил арестованный.

— Не заметить несколько страниц машинописного текста? Неважного же вы о нас мнения, — полковник саркастически усмехнулся. — Документа во время обыска при вас не было, хотя вы взяли его у вашего сообщника всего за несколько минут до того. Вы ждали появления сотрудников райотдела и хорошо понимали, что иметь в такую минуту похищенную Гришиным справку при себе опасно. Это же улика, и от нее следовало избавиться немедленно. Все это было вами продумано прежде, чем вы отправились по следам Гришина на завод. Завладев справкой, вы подошли к окну и выбросили ее. Здание заводоуправления расположено на расстоянии всего нескольких метров от забора, которым обнесена заводская территория, и выбросить документ за забор, то есть за пределы заводской территории, не составляло для вас никакого труда.

— Ничего я не выбрасывал, все это плод вашего воображения, — глухо сказал припертый к стене «Ельшин».

— Нет, выбросили. Шнуром от оконной шторы прикрепили документ к мраморному пресс-папье с директорского стола и вышвырнули в окно. Там, за заводским забором, мы и нашли это пресс-папье. Вот еще акт экспертизы: на нем обнаружены отпечатки ваших пальцев. Куда же исчезла секретная справка? Мы самым внимательным образом обыскали прилегающую к заводу территорию, но справки там, у забора, не было. Объясните, как же она все-таки очутилась в вашем тайнике? Молчите? Ну так я сам вам скажу, как обстояло дело… Все было заранее продумано и условлено: вы не просто швырнули документ за окно, чтобы, скажем, через полчаса пойти к тому месту и подобрать его, нет, за забором находился ваш помощник, он быстренько освободил бумагу от груза и вместе с документом скрылся. Вот почему мы не нашли тогда справку. Потом он вам ее передал. Правильно я излагаю ход событий?

Арестованный обрел наконец свой прежний развязно-нахальный вид.

— Вы чертовски умно разобрались во всем этом, — со скрытой насмешкой согласился он, — и я не понимаю, что же вы хотите от меня, полковник?

— Разобраться во всем этом не составляло особого труда, — холодно заметил Соколов. — И вы отлично знаете, что я от вас хочу. На заводе остался ваш агент, тот самый, которому вы выбросили тогда документ, так?

Пан Юлиан молча кивнул.

— Я хочу, чтобы вы назвали нам его. Под какой личиной он действует на «Красном Октябре»?

— Я вас понял, полковник. Вы правы, как резидент разведки я мог бы дать весьма ценные для вас показания… Раскрыть своего ближайшего помощника на «Красном Октябре» и дать вам возможность арестовать его. Я мог бы… — пан Юлиан неожиданно усмехнулся, в его устремленных на Соколова глазах появилось выражение злобы, — ведь мне надо спасаться.

— Каким же образом вы собираетесь спасти вашу шкуру? Мороча мне голову?

— О нет! Искренностью. Вы требуете от меня только правды: так получайте ее — мой человек на заводе остался, и вам никогда не удастся добраться до него. Задание разведки против Шаврова… Обо всем этом и еще кое о чем важном для вас я дам показания, но лишь при одном условии: мне будет сохранена жизнь. Дайте мне такие гарантии, и я все скажу. А знаю я много. Принимаете мои условия?

— Вот что, — сурово сказал полковник Соколов, — если вы действительно хотите позаботиться о своей судьбе, то прекратите вашу игру и начинайте давать показания, если не хотите — не будем тратить зря время. — Он нажал кнопку звонка и приказал вошедшему секретарю:

— Вызовите конвойных.

— Слушаюсь, — секретарь вышел.

— Ваши ультиматумы тут — наглость и глупость, — продолжал Соколов. — Вы напрасно надеетесь, что мы будем вступать с вами в сделки. Вам должно быть ясно: мы располагаем достаточными материалами для того, чтобы предать вас суду за шпионаж и убийства, и мы это сделаем. А ваши тайны мы раскроем и без вас. Вы не захотели воспользоваться моим советом и проявить искренность на допросах — советский суд, наверное, учтет и это.