Новый допрос.

— Гражданин Чурилин, объясните, почему вы назвались резидентом иностранной разведки по кличке пан Юлиан? — задал первый вопрос Соколов.

Полковник заметил, как дрогнули мускулы на лице арестованного, как выражение растерянности появилось в его глазах. Он соображал, что это значит, — ведь его уже не спрашивали о фамилии, к нему обратились, назвав ее.

Затем растерянность сменилась улыбкой торжества:

— Вы озадачены тем, что я не стал вилять, отнекиваться, а с самого начала откровенно признался, кем являюсь в разведке и какое поручение выполнял на «Красном Октябре»? Но ведь это же ясно: я хотел иметь побольше шансов спасти мою жизнь. Прошлый раз я говорил вам — примите мои условия…

— Прошлый раз я уже говорил: вы совершили тягчайшие преступления в нашей стране, гражданин Чурилин, и этих преступлений достаточно, чтобы судить вас по всей строгости советских законов, — прервал Соколов. — Так что не следует возвращаться к этому. Я еще раз спрашиваю вас: почему вы выдавали себя за резидента? Вы должны бы знать, что положение резидента усугубляет вашу вину и тяжесть вашей ответственности.

— Вы мистифицируете меня.

— Я не намерен заниматься шутками, — резко сказал полковник. — Соблаговолите дать показания и вразумительно ответить на мой вопрос.

— Я отказываюсь понимать вас, — удивляясь, ответил Чурилин. Он действительно не понимал. Соколов терпеливо повторил. Чурилин стоял на своем.

— Кто назначил вас резидентом на «Красный Октябрь» и дал шпионскую кличку? — спросил полковник.

— Патрик Смит.

— Когда и где это произошло?

— Во время моего свидания с ним в Западной Германии. Только тогда я понял, для чего меня заставили учиться на металлурга, получить диплом инженера.

— Вы виделись со Смитом здесь, в Советском Союзе?

— Да, я встретился с ним один раз.

— И он дал новое поручение?

— Нет, повторил старое.

— Для чего же в таком случае требовалась эта встреча? Зачем было рисковать?

— Так было условлено ранее. Кроме того, во время нашей последней встречи Смит кое-что уточнил.

— Где имела место эта встреча и что именно он уточнил?

— Ни того ни другого я вам не скажу — ведь вы не захотели принять мои условия.

Соколов неодобрительно заметил:

— Вы почему-то не обратили внимания: все то, о чем я вас спрашиваю, направлено на то, чтобы изобличить вас в пока что непонятной мне лжи. Вы не резидент пан Юлиан, для нас сейчас это ясно. А поскольку вы настаиваете на своем, мне, естественно, необходимо уточнить детали. Вернемся к основному… Вы упорствуете… Отлично. Мы можем обойтись и без ваших признаний. Так вот — резидент пан Юлиан вел враждебную нашему Советскому государству деятельность задолго до того, как вас перебросили к нам. Больше того, вас и послали в помощь резиденту пану Юлиану. Так и быть, открою вам секрет: мы точно знаем прошлое подлинного пана Юлиана, его подлинное имя, возраст… Одним словом: он — это не вы, а вы — не он. Этот факт в дальнейшей проверке не нуждается. Итак, позиции, с которых вы пытались выступать тут с вашими требованиями, вообще несостоятельны.

Полковнику пришлось не раз повторить свои доводы, и с каждым разом он убеждался, что Чурилин не притворно, а вполне искренне не понимает его, не верит ему, и в конце концов Соколов раскусил хитрость разведки.

— Я, кажется, начинаю понимать, в чем дело, — устало произнес он. — Я верю вам, то есть я верю в то, что вы добросовестно заблуждаетесь.

— Что вы хотите сказать? — осторожно осведомился Чурилин.

— Вас одурачили, как мальчишку, а вы вообразили себя героем! Вы вообразили, что шеф разведки захочет обменять вас как неоценимого своего сотрудника, а на самом деле использовали вас исключительно для того, чтобы вами, вашей жизнью прикрыть другого шпиона, того, кто действительно представляет настоящего резидента на «Красном Октябре».

— Вы думаете… — у Чурилина перехватило дыхание.

— Не думаю, а абсолютно уверен… Они проделали с вами ту же самую шутку, что вы с Гришиным: сделали вас двойником пана Юлиана. Но тут имеется существенная разница — вы сделали это экспромтом, а с вами проделали этот фокус по заранее разработанному плану, вас на эту роль долго готовили. В разведке тщательно продумали, как лучше, умнее обеспечить успех операции, и ради этого заранее обрекли вас. Разве вам самому это еще не ясно?

— Они одурачили меня… Мне плохо, разрешите глоток воды. — Однако пить он почти не мог.

Соколов видел, что творилось с этим человеком: он был морально уничтожен, он верил каждому слову полковника и в то же время инстинктивно боялся ловушки, нужно было дать возможность ему продумать положение, в котором он очутился, и полковник велел увести его.

Но не прошло и двух часов, как Соколову доложили, что арестованный просит вызвать его на допрос. И вот он опять сидит в том же кресле и уныло говорит:

— У вас манера делать странные открытия, пока я нахожусь в камере. Так может случиться, что вам вообще не о чем будет со мной беседовать.

— Такая возможность не исключена, — согласился Соколов.

— Знаю. А это будет означать, что у меня исчезнет последний шанс побеспокоиться о себе. Поэтому я решил сказать все, что знаю.

— Давно пора. — Полковник сделал знак капитану Пчелину начинать запись протокола допроса. — Итак, вспомним о вашей встрече со Смитом… Где она состоялась, что именно Смит уточнил в данном вам задании?

Чурилин сидел, сгорбившись, положив руки на колени, упершись взглядом в одну точку. Заговорил он с трудом, глухим голосом, часто останавливался, то ли желая получше продумать ответы на задаваемые ему вопросы, то ли вспоминая обстоятельства, при которых он совершал свои преступные дела.