Вика Мыльников запнулся, будто дали ему проглотить гранату и предупредили: зубы крепче, сожми, сейчас ка-ак рванет!

Невыгодно при сэнсее начинать семейную свару — что сэнсей подумает о мужчине-главе?!

Невыгодно при сэнсее отправлять в ночь-декабрь жену, учитывая только-только проявленное небезразличие к судьбе канувшей жены сэнсея, — непоследовательно как-то…

Малолетний Юл, поймав ухом знакомое-манящее «гулять», взбесился от щенячей радости, запрыгал на грудь, завертелся юлой (где у меня башка, где хвост!): «Гулять! Гулять!»

Неспроста хозяйка выделила слово «гулять!» повышением тона, неспроста!

— Мы еще вернемся к теме, Юрий Дмитриевич! — посулил Вика, пристегивая Юла к обновке. — Я ненадолго!

Колчин показал мимикой: «Как угодно!»

— Вернемся, вернемся!

Дверь захлопнулась.

Подъезд оглушился собачьими воплями.

С улицы ответили восторженным гавканьем-тенором.

— Это — Трояша. Пудель. С пятого этажа. Они дружат! — сообщила Галина, будто одна-единственная проблема осталась нерешенной: Трояша или не Трояша, дружат или не дружат. Иных проблем как-то и нет больше.

Колчин предпочел превратиться в фигуру умолчания.

Если «старший друг» избрал «младшего друга» в качестве фигуры умолчания, то Колчин вынудит собственным безмолвием и внушительной внешностью (брови — хмуро, злодей второго плана) Галину Андреевну к развязыванию языка. Амплуа того здоровенного амбала, о котором вспоминала сиделка-Света: «Стою, как на допросе, только чего отвечать — не знаю. А он и не спрашивает, но всё равно, как на допросе». Элементарный прием в науке лицедейства, но очень и очень действенный. Ты вроде бы и не требуешь чего-либо конкретного, однако собеседник автоматически погружается в состояние вины, пытаясь ее искупить скороговоркой самооправдания, блуждая от темы к теме.

— Гос-споди, как мне всё надоело! — блуждала Мыльникова. — От чего ушла, к тому пришла! Ведь был нормальный парень! Со школы ведь знакомы! То он «конфискат» притаскивал в подарок, то, теперь вот, тоже… «конфискат». Что в милиции, что теперь вот… Я-то считала, всё кончилось раз и навсегда, но всё по новой, всё по новой! И ничего нового! Лучше бы я тогда действительно прекратила всё раз и навсегда! — Колчин молчал. — Не могу я больше так! — блуждала Мыльникова. — Не могу! И здесь оставаться не могу! И к нему — тем более не могу! Есть всего этого… — она пренебрежительно тряхнула кистью в сторону заваленного продуктами стола, — …не могу!.. А вы кушайте, Юрий, кушайте! Не побрезгуйте! — Нападение является лучшей защитой. — Что же вы ничего не кушаете?!

Колчин молчал.

— Он вас, чтобы вы знали, очень высоко ценит. Знаете? У него… там, в его квартире, — ваша фотография на самом видном месте. С надписью…

(Никогда Колчин не дарил никому своих фотографий! И тем более — не надписывал!)

— «Сэмпаю от сэнсея». Как? Если к нему приходят его… эти самые, то первым делом фотографию видят. Он не комментирует, но даёт понять.

Колчин молчал.

— Хорошо! Скажу! Я сама фотографию взяла. У вас все равно их несколько одинаковых…

(Ага! Тех самых, где ЮК в обнимку с Хисатакой, когда Хисатака приезжал в Москву и вручил Колчину шестой дан. Известная фотография, даже в «МК» проскочила. Как-никак, но ЮК — единственный обладатель шестого дана в России, и присвоен дан не шарлатаном, а подлинным Учителем. Однако почему какая-то Мыльникова самоуправно распоряжается колчинским архивом?!)

— Мне Инна сама отдала… Ну… я попросила, и она отдала. Для мужа попросила, он намекнул. Я что, знала, для чего ему? А он?! Сам написал, вроде бы лично Колчин ему написал! Представляете, Юрий?! «Сэмпаю от сэнсея»…

Сколь угодно долго и язвительно можно рассуждать о снисходительном отношении Колчина к женщинам. Что есть, то есть. Он далек от расхожего заблуждения, мол, курица не птица, женщина не человек. Однако — тень, знай свое место.

В системе человеческих отношений тандем «муж — жена» занимает достаточно высокое иерархическое место, и в этом тандеме сначала — муж, потом — жена.

Вика Мыльников, насколько известно Колчину, пять лет назад избавил Лешакову-Красилину и от рэкета, и от суицида, сделав ее к тому же Мыльниковой.

Будь благодарна!

Или не будь! Но тогда не будь Мыльниковой.

Ты — Инь, женщина. Так предопределено не моралью, но физиологией. И не претендуй на Ян!

Беда Лешаковой-Красилиной-Мыльниковой в том, что она претендовала.

Ты — Ян? Живи один!

Но ей постоянно требуется раздражитель — прежний ли муж, нынешний ли, только бы доказать собственное превосходство над. Не Инь, но Ян.

Родилась бы мужиком, попробовала бы! Лучше один раз родить, чем всю жизнь бриться.