Лешакова-Красилина-Мыльникова опять подмигнула, на сей раз мужу, и… смолчала.

Аура возникла тягостная, гнетущая. Не продохнуть.

Впрочем, «не продохнуть» — по причине жадных и частых затяжек. Галина оставила в покое полууничтоженный банан и принялась уничтожать сигарету за сигаретой.

«Мальборо», возможно, и «лайт», но Колчин не любил никотинного дыма, никакого.

«Она же недавно была! Здесь…»

Полуторная тахта, торшер, телевизор, аудиоплейер, троица кресло-стульев, стол-раскладушка. Всё. Да! Еще из стены, прямо над изголовьем полуторной тахты, торчал обычнейший водопроводный кран — с вентилем, со свисающей из носика каплей воды (щас капнет, щас!). Сальваторщина-далиевщина! Бы. Если бы Колчин заранее не знал о прошлом увлечении Мыльниковой (тогда — Красилиной) всяческими «дурилками» — Инна рассказывала, да и Мыльникова, навещая «младшего друга», регулярно преподносила очередной авторский экземпляр. Собственно, и стеллаж был заставлен отнюдь не книгами, но некими… предметами авторского творчества.

«Она же недавно была! Здесь…»

— В Москве я ее не нашел… — между прочим пробросил Колчин и очертил временные рамки: —…после Токио.

— Как это?! — с уловимой фальшивинкой воскликнула Галина Андреевна, «старший друг».

— В Москве ее нет.

— Она из Петербурга вернулась? — с той же, такой же фальшивинкой заинтересовался Вика Мыльников.

— Я в Токио был. А в Москве ее нет… — ровно произнес Колчин. Та самая ровность тона, в которой ни просьбы, ни упрека, ни страха. Пусть сами, сами!..

Они — сами. Фальшивинка объяснима и понятна: ощущение вины, когда тебя еще никто ни в чем не обвиняет (ЕЩЕ!), но по сути-то… Приезжала гостья, гостила здесь, сами ее проводили на вокзал, а она — не приехала!

— Гал! Ты ее провожала?

— Когда?

— Когда она уезжала.

— Смотря куда.

— Что значит: смотря куда?! На вокзал!

— Я ее до метро проводила. До «Пионерской». Со мной же Юл был. Меня же с ним не пустят!

— Но она на поезд поехала?

— Ой, слушай, откуда я знаю! Что ты меня спрашиваешь?! Она передо мной не отчитывалась. У нее тут дела, помимо меня. Мы попрощались и… всё.

— Что значит: всё?! Она же твоя подруга!

— Да, подруга! А дальше?!

— Я тебя спрашиваю: а дальше?

— Ой, отстань! Откуда мне помнить! Да ничего с ней не могло случиться!

— Тебе напомнить, что может случиться с одинокой женщиной в Питере поздним вечером?

— Вот эту тему, пожалуйста, оставь! Я тебя ни о чем не просила, если хочешь знать! Я тебя только об одном просила: никогда мне не напоминать! — Тик у Мыльниковой еще участился, она привычно держала щеку ладонью. Жест получился не профилактическим-бесстрастным, а наоборот, «мамочки-мамочки-мамочки! страсти какие!».

— Ночевала она у тебя?

— А где же еще?

— Это не ответ.

— Допрос? У меня!

— А какого числа уезжала?

— А я помню?

— Предположительно — двадцатого. Девятнадцатого… — вставил реплику Колчин. Он вернулся из Токио двадцать первого. Инна должна была где-то тогда же поспеть.

Колчин как бы самоустранился от участия в семейном диалоге, безучастно разглядывая образчики «дурилок» на стеллаже, но пристально следил за развитием разговора.

Самой замысловатой «дурилкой» из всех находящихся в комнате была Лешакова-Красилина-Мыльникова. Ее, так сказать, фальшивинка была чуть ли не осязаемой. То ли она действительно знает больше, чем говорит, то ли говорит меньше, чем знает. Не одно и то же. Почувствуйте разницу. Отчитываться перед мужем Викой она не намерена, поделиться соображениями с гостем Колчиным — да, но не в присутствии третьего лишнего.

А третий лишний напирал, тем самым демонстрируя сэнсею, кто в доме хозяин (это — раз!), кто готов приложить максимум усилий, дабы чем-то быть полезным сэнсею (это — два!), кто имеет реальную возможность прояснить туманность, использовав свое влияние в известных кругах (это — три!).

Тут-то бывший мент Мыльников, ныне глава охранной структуры, и совершил краткий обзор состояния дел в известных кругах: кто бы мог из ныне действующих «авторитетов» обеспечить нужной информацией?

Кто-кто! Только пальцем в грудь себя не ткнул.

Теперь сие дело ЕГО чести — найти концы даже в воде! И блеф исключается.

(А то вот клиент заказывает отыскать пропажу, и ему с каменным лицом обещают: всех на ноги поставим! После чего откровенно бездельничают, но по прошествии срока являются, утирая пот со лба: всех на ноги поставили, но… а с тебя, родной, причитается, понимаешь ли.)

Вика, пожалуй, поставит на ноги и своих, и… смежников. Тем более после того, как «назвался груздем» перед сэнсеем. И, разумеется, без каких-либо взаиморасчетов. О, Колчин, о! Большая честь — оказаться полезным!..

А с этой… с женой… он, Мыльников, еще поговорит. Без свидетелей. Позже.

— Шел бы ты… гулять! — Лешакова-Красилина-Мыльникова пробалансировала на грани просьбы и оскорбления. — Юлик обделается. Уже десять, а тебе скоро уходить. А ему давно пора. Или МНЕ самой?.. — в том смысле, что негоже лилиям прясть, равно как и одиноким женщинам бродить по слякотным лужайкам в темноте, даже имея на поводке годовалого телятю-дога. — О! Заодно и подарок обновим!