Ульрих как-то потерянно крякает на том конце провода.

— М-м-м… Ну и новости. Что? Болгаризмы? Нет, не похоже вроде. Это украинизмы. «Речи» — это по-украински?

— Да, значит «вещи».

— Ну вот видишь. Ты же знаешь украинский.

— А я думал, по-болгарски тоже так.

— Нет, по-болгарски вещь — «нещо».

— Все равно! Мирей и русского-то не знает. А уж украинского, польского или болгарского, любого такого, ни в какой степени.

Затем Виктор описывает в подробностях картинку-символ с отрубленной головой.

Ульрих еще изумленнее крякает-квакает.

— Кстати, болгары, я тебе еще цифру не называл? Они потребовали сто двадцать тысяч долларов.

Ульрих совсем потерял дар речи.

— Болгары назначили встречу сегодня, в четверг, но на нее не пришли. Должен сказать, что Бэр собирался взять это дело в свои руки и сам договориться с болгарами. Но они не пришли, мы их не дождались. Бэр улетел.

— Даже нет смысла проверять подпись Мирей. Подпись будет подлинная, это ничего нам не даст. Неподдельными бывают только электронные подписи, прикодированные ко всему документу и исчезающие при попытке хоть слово изменить. Это новая система. Мне о ней рассказал Патрик Девалье. Только что изобрели, но она уже применяется. Вот она-то и дает настоящую гарантию. А все ваши факсики эти, ну, ими может школьник баловаться, отрубленные головы рисовать. Ты в своем киевском детстве, помнишь, совал соседям в почтовые ящики записки с черепом? «Мне нужен труп, я выбрал вас, до скорой встречи, Фантомас»? Когда я приехал к вам на Мало-Васильковскую, мама бедная по твоей милости была вынуждена ходить по соседям и извиняться.

— По моей милости? По соседям? По близким… А, записки про Фантомаса, да.

— По твоей милости. Так что неприятели твои дешево шутят. Ты же видел их…

— Шкилетину с ее волосатым собратом…

— Да. Эта парочка хочет тебе нервы пощекотать перед сделкой.

— Похоже. Так что я должен думать в конце концов? Ну напрягись, Ульрих. Повторяю условия задачи. Сначала мне звонят болгары и дают понять, что у них архив деда, он вывезен в Болгарию с театром весной семьдесят третьего. После этого в Мальпенсе какой-то припадочный босяк мне сует в руки стенограмму шпионской прослушки, сделанной в шестьдесят пятом году в Москве явно силами гэпэушников, вкупе с документами, изъятыми у Лёдика Плетнёва в Киеве в семьдесят втором.

— Делаем вывод, что на рынок вышли бумаги из архивов ГБ.

— Согласен, Ульрих. Но в то же время и дедовские тетради. Я их сам видел.

— А ты предположи, что фаршированные половицы попали в КГБ. Ну, были конфискованы в Болгарии… или, не знаю… болгары, например, сами сдали бумажки в советские органы правопорядка.

— М-м… А если провенансов — все же два? Архив Жалусского в Болгарии и плетнёвский архив, изъятый гэбэ? То есть часть находится в Софии, а часть в Киеве? То есть идут две разные психологические атаки на меня?

— Я же сразу предлагал эту схему. Что, может быть, действуют два агента-конкурента. Потом я временно заморозил эту версию. Перегруженный вариант.

— Мне бы, Ульрих, твою решительность. Предлагаешь, морозишь. Временно, не временно. Мне бы так. О’кей. Письмо погибшего Лёдика — хоть оно имеет четкое объяснение. Болгары сами признали. Ну а страшилка с головой по факсу? Это, ты думаешь, откуда? Бэр предложил гипотезу — моджахеды. Пугают за карикатуры. Тем самым появляется и третья линия в дополнение к первым двум.

— Да, к сожалению. Берем и третью.

— И есть еще одна гипотеза, опять от Бэра. Он думает, что гэбэ пугает нас, чтобы мы не вылезали с Ватрухиным.

— Это не прибавляет новых линий. Гэбэ уже было. Хотя, нет, прибавляет… Другая мотивация — значит, другие гэбэшники. Одни хотели знать о тайниках, другие пугают за Ватрухина. Браковать не могу, убедительно. Выходит, это четвертая. Кстати, подожди, Виктор. Тебе как раз об этом сказал и ведущий в кельнской передаче. Что не грозит ли тебе гэбуха. Нам показалось, что он очень разумно сказал. И все мы, наши все, кто со мной смотрел, забеспокоились, когда он сказал. Ты, Виктор, знаешь, смотри, потому что — опасно. Все наши в Аванше, кто смотрел, решили тебе позвонить и предупредить, чтоб ты осторожнее вел себя. Ты, кстати, выглядел неплохо. Правда, Мари-Элен сказала, что с таким ринитом надо сидеть дома, а не в кино сниматься. Хоть бы капли ты, что ли, в нос закапывал перед съемками. Кроме того, Жильбер считает, что тебе с усами было лучше. Мишель Баланш, представь, сидел и доказывал всем, что ты никогда не носил усов. Мы посмеялись над ним, совсем старый, все забывает, бедный Баланш.

— Баланшу полагается. Ему сколько, восемьдесят семь? Ну вот. А мне сорок семь, а я тоже уже все забываю… Кончится тем, что я забуду сейчас улететь. Я вдобавок ужасно устал. Самолет, кажется, скоро. Ульрих, думай. Имей в виду, Бэр допускает, что это последыши нацистов или наследники смершевцев у меня вымогают карту секретных тайников. Бэр считает, что они к расшифровке меня самого желают привлечь. Или, наоборот, хотят отобрать немую карту и хронологический реестр, а дальше уж без меня проводить свой поиск…

— А, понятно. Такова, значит, пятая версия. Версия Бэра. Пятая линия. Интересно. А в квартире погром устроили потому, что хотели добыть и карту и хронологию из твоего компьютера. А Мирей им понадобилась, чтобы тем или иным манером узнать пароль и где файлы лежат. И потому они выкрали твою Мирей.

— Да, — отвечает Вика в изнеможении. — Да, Ульрих, я тоже думаю, что дело именно в этом. Мирей у них в руках. Но кто они? И как спасти Мирей? Ульрих, помоги!

Вот маслом по сердцу. Ульрих этого «помоги» дожидался целую жизнь. И сейчас в диком стрессе, слабый, старый, но по-прежнему рассудительный, вложит все силы в ответ. Не ценил ты Ульриха, Виктор, пока был его пасынком. А сейчас уже Ульрих на входе в детство. И уже тебе предстоит становиться над Ульрихом за взрослого.