Словами прощания они обмениваются, уже выйдя с территории выставки. Прокручиваются в динозаврьей грудной клетке, инстинктивно защищая ребра. Посыльный там, явно устал ждать. Пакеты переходят из рук в руки, все прощаются. Бэра с докомплектованным чемоданом и уже в «Монклере» Вика пихает в такси, где тот роняет голову на грудь, испуская ровный храп. Сам же Вика, чтобы утрясти мысли в одуревшей голове, решается на пеший бег к гостинице. Купив зонт у пакистанца (свой оставлен на радио в Кельне), уставляет его против ветра, хлещущего в лицо. Зонт тут же схлопывается, приходится пальцем сильно жать. На пальце мигом режется кожа. Пластырь — какие пластыри, все же оставлено в Милане. В квартире. В нехорошей квартире. Там странности какие-то. Ага, четверг, как раз сейчас должна прийти Доминга. Позвоним-ка к себе на квартиру и узнаем, как дела.

Доминга на месте. На ломаном итальянском докладывает, что у Вики в квартире совершенно не тот вид, какому следовало бы быть. Много бумаг скинуто с письменного стола, выхвачены книги со стеллажей, стеклянный шкаф с альбомами раскурочен.

— Не трогайте бумаги и полки. Приеду, гляну, кто там рылся и зачем. И вот что, вообще не надо сегодня убирать. Идите домой. Я за приход, конечно, заплачу. Что еще не так, как всегда бывает?

— Ну, под вешалкой стоит твой чемодан.

— Какой еще мой? Мой чемодан при мне, другие на антресолях. Что вы имеете в виду? Какой там чемодан может стоять?

— Стоит, твой это чемодан, не очень большой.

Доминга настаивает, что уже видела его. Зеленый, запертый на замок. Опять припомнились криминально-психологические практикумы славного Ульриха.

— Доминга, вы что-то путаете. Нет у меня никаких зеленых чемоданов. Замков я не использую. Когда вы прежде видели у меня этот чемодан?

— В субботу видела. Ты его приготовил, поставил под вешалкой. Что, синьор Витторио, чемодан забыл? Как ездишь без чемодана?

— Не забывал я ничего… А! Кажется, понял. Это сумка Мирей. Во внешние карманы там что-нибудь вложено?

— Платки бумажные, зубная щетка.

— А как она выглядит, щетка?

— Оранжевая. Из щетки длинные волосики торчат.

Да, без сомнения, с волосиками — это щетка Мирей. Почему же она не взяла сумку? Разве не в аэропорт (как собиралась) из Викторовой квартиры шла?

Двадцать минут бега против ледяного ветра довели Вику до боли во всех суставах. Однако и привели в чувство. Часа в четыре он наконец на месте и просит Курца заказать ему поздний рейс в Милан.

Теперь наверх — паковаться.

Нет, сначала подсесть к компьютеру в маленьком зальчике недалеко от Курцева логова.

Курц деликатно подошел, подобрал с пола новый зонт, сложил и застегнул. Понятно: при всей снисходительности к постоянному клиенту нельзя же устраивать цыганский табор во «Франкфуртере»…

Никаких новостей на «Мирей Робье» в «Гугле». И откуда бы им быть. Много новостей про «Омнибус». Сенсация ярмарки! Интервью! Интерес! Ватрухин, аукцион!

Позвонил опять Мирей. Абонент недоступен.

Поговорить срочно и с Нати и с Ульрихом. Но толпа голосит и толчется.

Эти звонки можно сделать только из комнаты.

Легко сказать: проскочить незамеченным. Пока брал рюкзак, двигал стул, возвращался за зонтиком, прифагоцитился интервьюер. Ватрухинские вопросы? Нет. На этот раз — о покойном Александре Яковлеве.

Дико хотелось рухнуть, но это интервью Вика просто обязан дать. В память об умершем, а также чтобы подчеркнуть роль «Омнибуса» как главного координационного и экспертного советчика по российским темам. Попросту говоря, во-всякой-бочке-затычки.

— У нас было намечено с Яковлевым многотомное издание, — зачастил Виктор. — Выпуск сорокатомника с публикацией основных документов архива. Вдруг Ельцин под давлением Черномырдина отменил собственное распоряжение. Не подписал указ о создании специального архивного института для этой программы. Но Яковлев все-таки нашел деньги, и серия живет. В настоящий момент наше агентство готовит масштабное предложение по копирайтам сорокатомника.

— Будет ли на похоронах Горбачев?

— Вряд ли. Он в Америке. На завтра у него назначен обед с Бушем.

— Профессор Бэр лично знаком с Горбачевым?

— Да, они много встречались и симпатизируют друг другу. Профессор Бэр участвовал недавно в Турине в пленарном заседании Мирового политического форума на тему «1985–2005. Двадцать лет, которые изменили мир», под председательством Горбачева…

Виктор припомнил слова Бэра:

— Мы вполне пообщались, и в кулуарах и после, вечером… Должен сказать, интерес этот господин представляет собой весьма относительный. Вот с кем я говорил с огромным удовольствием — это, конечно, с Эриком Хобсбаумом. А в остальное время был угнетен лицезрением экспонатов из музея восковых фигур Тюссо: Горбачева, Ярузельского, Коля и Андреотти. Они действительно переменили мир. Но сейчас, когда все определяют Вольфовиц в США, Браун в Великобритании, Шрёдер в Германии, — кому памятна эта сделанная ими перелицовка мира?