Однажды дойдя до одной небольшой улицы, рыбаки увидели впереди красивую женщину - гибкая, тонкая, с веткой увядшей мимозы в руке, шла она одна-одинешенька, без провожатых, без слуг. Рыбаки, все молодые парни в расцвете сил, уже на что дерзки и лихи, а при виде одинокой красавицы пришли в великое изумление, заговорить с ней не посмели. Словно в каком-то наваждении молча шли они за женщиной следом: она же сперва постояла у ворот лавки, потом остановилась возле другой и, казалось, с досадой взирала на закрытые двери.

И тут молодым парням пришли в голову неразумные мысли - решили они, что красавица эта не иначе, как девица легкого поведения, а коли так...

Ха-ха-ха!
– весело расхохотались рыбаки. И обступив ее всей ватагой, стали они говорить на перебой:

Ночью одной небезопасно! Где ваш дом? Где бы он ни был, мы вас туда проводим! Подарите нам на память этот цветочек!

Она же ответила: - Вот из-за этих-то цветов я и страдаю. Даже легкий весенний ветерок или дождик причиняет боль цветущей мимозе, и уж тем более нетерпимую муку испытывает она, когда человек грубо ломает ее ветви! Даже взоры людские в дневную пору ранят нежные гроздья цветов. Как же ненавистны мне женщины, ради которых люди сломали и унесли мои цветущие ветви! Вот я и отправилась в путь, чтобы отобрать эти сорванные цветы и вернуть их обратно!
– и не успела она вымолвить эти слова, как бесследно исчезла.

«Ну и чудеса» - подумали парни, рассказали о случившемся обитателям тех мест, и они ответили:

А ведь есть предание, схожее с тем, о чем вы говорите.

В давние времена, услыхал сам царь, что при здешнем храме богини Афродиты растет прекрасная мимоза, цветущая гроздьями несказанной красоты. Принесли эту мимозу во дворец, но наступила весна, а мимоза не цвела, что его весьма огорчило. И вот однажды, когда царь уснул, внезапно предстала пред ним во сне сама златокудрая Афродита и отчетливо, ясно произнесла: - Верни цветок в храм! И тогда царь снова возвратил цветок на прежнее место.

Когда рассвело, все отправились к храму Афродиты и увидели: так и есть, цветы, сорванные и унесенные накануне теми, кто приходил любоваться цветущим деревом, все до одного снова цветут, свисая с решетки, подпирающей ветви.

С тех пор никто никогда не сорвал у той мимозы ни единого листочка.

Когда Полидевк закончил свой рассказ, почудилось аргонавтам, что долетает до них вместе с брызгами ветра, доносится издалека щемящая душу волшебная лира избранника Афродиты кудесника Орфея:

Тихо журчала вода, тьма превращалась в легкую влажность, и хотя в остальном все оставалось недвижно, немота спадала с немого и оцепенение с оцепенелого Ясона. Все вновь в нем смягчалось, и оживало время, освобожденное от призрачно-мертвой лунной холодности. Слева, открытый движению, он вновь смог медленно, пусть и с превеликим трудом подняться, чуть вытянув вперед склоненную между высоко поднятых плеч, слегка трясущуюся от напряжения разгоряченную голову, он вслушивался в тихий плеск весел, в голоса друзей, звучащих где-то близко-близко. Слух его был обращен к потоку жизни, вновь обретшему ласковую мягкость, он прислушивался, прислушивался к голосу из сна, который повелевал ему уничтожить Золотое Руно, чтобы обрести спасение: неисполним был сокровенный приказ, как бы ни желал Ясон внять и последовать ему, неисполним до тех пор, пока все еще его обступали призраки молчания, призраки, пришедшие из подземного царства Гекаты вместе с Медеей. Но они не были уже угрозой, просто еще длился испуг, но это был испуг без страха, бесстрашие внутри испуга, что верит он не в прежний порядок, в котором двигался, который более не существовал и никогда не будет существовать, и знал, что едва ли здесь, среди призраков, откроется ему единство красоты, единство тающей в мерцаньи красоты миров, нет, не оно открывалось ему! А, скорее, единство потока, стекающего в ночь, истекающего из ночи, это было единство, присущее первозданному одиночеству. И то, что улавливал Ясон, вслушиваясь, было заключено в этом томительном потоке, шло из самого мрака и вместе с тем звучало в самой глубине его слуха, в глубине его сердца, его души...

Медея - требовательная, сокрушительная, покой- но-величественная. Это она, она поддерживала его и наполняла, чем глубже он в нее вслушивался.

Однако очень скоро это был уже не лепет и не шепот, а скорее чудовищный гул. Правда, доносился он сквозь такое множество пластов мрака, что не достигал и силы шепота... Это было созвучье всех божественных голосов, ужасное в своей нежности, неумолимое, неопровержимо низменное! Оно становилось все повелительней, заманчивей, чем смиренней становился Ясон. Он сумел, наконец, уловить то, что давно знал, давно выстрадал, давно понял, и оно вырвалось у него мелкой, недостаточной фразой, вырвалось одним вздохом, одним всхлипом, одним криком:

Сжечь Золотое Руно!

Никто из аргонавтов не услышал этих слов, никто не удивился, никто не ответил. И только звук нежно-знакомого голоса, почти родной, непостижимо-близкий, непостижимо-далекий:

Ты звал ?!

Подошла Медея, села тихо рядом, положила голову ему на руку и прикрыла глаза: - Не прогоняй меня. Я знаю, у нас скоро будет сын.

Унесло корабль «Арго» в неведомые морские просторы, далеко от чужой земли, еще дальше от родной страны. Много бед встречали аргонавты на своем пути. Четыреста с лишним дней шли они на корабле по воле морских течений, и вот на пятисотый день пути, утром, вдруг в морской дали показалась гора. Показались в голубой дали моря берега Пелопоннеса.