Пришлось братьям подумать о невестах. Зет быстро решил этот вопрос: он женился на Фиве, сказав себе, что лучше жены ему не найти. Что с ним дальше случилось, я расскажу в другой раз. Но Амфион узнал, что далеко за морем, в богатой Лидии, у царя Тантала, есть дочь неописуемой красоты по имени Ниобея: он решил к ней присвататься. Собственно, это было безумием: ему ли, царю маленького греческого городка, было мечтать о такой невесте! И Ниобея была не только самой богатой царевной Света - ее отец Тантал был любимцем богов, и сама она пользовалась дружбой одной из богинь, Латоны.

Но Амфион надеялся на волшебную силу своей лиры - и не ошибся. Ниобея, сначала высокомерно встретившая этого никому неизвестного царя каких-то Фив, была тронута его игрой и радостно последовала за ним в его нероскошное царство.

Нероскошное, но все же в нем было одно сокровище, подобно которому не имелось даже в казне царя Тантала- ожерелье Гармонии. Правда, на нем тяготело проклятие старинного змея, но Амфион надеялся, что он был уже умилостивлен телом растерзанной жены Лика, и не пожелал отказать своей молодой жене в единственном драгоценном подарке, который она могла от него получить.

Как бы то ни было, Ниобея надела ожерелье Гармонии, но вместе с тем ее обуяла и гордость Агавы и Дирцеи.

Прошло много лет, полных самого безоблачного счастья. Сами боги, казалось, благословили Ниобею свыше всякой меры. Семь могучих сыновей, семь красавиц дочерей родила она своему мужу. Ее же красота не только не увядала, но еще расцветала. И кто видел ее, окруженную этой толпой детей, тому она казалась уже не смертной, а богиней.

Но вот исполнилось время великого пришествия: вторично раздался в Фивах пророческий голос уже состарившегося Пиресия.

Радуйтесь, смертные! Дело обновления, начатое Диоником, завершается теперь. Зевс тронул богиню Латону лучами своей любви, на блуждающем острове Делосе родила она двух божественных близнецов, Аполлона и Артемиду.

Артемиде отец даровал власть над лесами и над зверями лесными, она его оберегает, и ей должны молиться охотники, чтобы безнаказанно вынести из леса свою добычу.

Аполлону же лук и стрелы пригодились для другого великого дела: он отправился на Парнас, сразил вещего змея Тифона и принял от Матери-Земли ее чудесное знание. Отныне Аполлон пророчествует на Парнасе в святой ограде дельфов; и он всеведущ, и через него его отец, владыка Зевс. И не будет конца его царству, как не будет разлада между ними и Матерью-Землей,- разгорячился Кастор под взглядом красавицы Медеи.

И чем дольше смотрела на него красавица, тем больше и больше хотелось Кастору нравиться ей, не знал он, отчего и почему, только пустил в ход все свое красноречие, опьяневший от ее, горящих огнем, глаз.

Есть Зевс, будет и был он!
– кричал возбужденный Кастор,- воистину молвлю, велик Зевс! Я возвещаю вам время великого пришествия: сооружайте алтари, воскуряйте фимиам, закалывайте жертвы в честь божественных близнецов, Аполлона и Артемиды и их благословенной матери Латоны!

И народ высыпал на улицы, послушный пророческому зову; быстро выросли алтари, благовонный туман фимиама вознесся к небесам, жертвенная кровь полилась струями, и благословенные песни огласили город.

Но одна душа осталась чужда всеобщей радости. Это была душа гордой царицы Ниобеи.

«Как? В честь ее бывшей подруги Латоны воздвигают алтари? За что? За то, что она двоих детей родила? Двоих - велика заслуга! Она, Ниобея, не двоих, а две седмицы подарила своей новой родине!»

Не помня себя от гнева, она позвала свою свиту и быстро спустилась к ликующему народу. Ее появление расстроило благоговейную радость толпы, песни умолкли, все гадали, что скажет царица.

Безумные, ослепленные!
– кричала она.- Стоит ли воздвигать алтари какой-то матери двух жалких близнецов? Уж если кому, то мне их надлежит воздвигать, мне, окруженной таким роскошным цветом прекрасных и могучих детей!

И не дожидаясь ответа толпы, она своим царским посохом опрокинула ближайший, наскоро возведенный из дерна алтарь.

Народ обомлел, никто не решался последовать дерзновенному примеру, но никто и не отважился прекословить гневной царице, которую все привыкли слушаться. Наступило гробовое молчание.

И вот послышался сначала тихий, потом все громче и громче протяжный, раздвигающий плач, он доносился со стороны того здания - палестры, в котором сыновья Ниобеи упражнялись в беге, борьбе и других, приличествующих их возрасту, играх.

Все громче и громче - и вот стали приносить их самих, одного за другим, от старшего юноши с русым пухом на щеках до младшего, нежного мальчика, за которым, убиваясь, следовал его верный пестун. Все были бездыханными, и у каждого зияла рана в груди, и из раны, окруженная запекшейся кровью, выдавалась стрела - золотая стрела.

Крик пронесся по толпе:

Аполлон, помилуй нас, Аполлон!

Ниобея, пораженная своим горем, уже не возражала толпе, мрачно понурив голову, она медленным шагом последовала за теми, которые несли ее сыновей к ее дворцу в Кадмее.