Кроме рекрутов, в избе находились жена Фили, отец, старший брат с женой. Бабы прислуживали за столом, отец сидел на кровати. Время от времени ему туда передавалась чашка с самогоном. Брат сидел на сундуке и за все время не проронил ни слова.

— Так вот, ребята, — продолжал я, — то, чтобы услышите сейчас, запомните покрепче. Мне на ухо сказано, а я д. ам по–дружески. Говорят — мы защищаем веру. Выходит, что наша православная вера лучше всех на свете. И вот немец, австриец и турок решили отвоевать ее у нас. Но зачем же из-за этого воевать? Пусть переходят в нашу веру… и все. Допустим, не так: не нашу веру берут себе, а нам свою хотят навязать. Тогда вопрос: какую? Вер много: мусульманская, католическая, лютеранская и другие. Да и для чего это им? Какая от этого польза? Нет, не за веру война. У Франции и Англии вера тоже не православная, а они наши союзники… Теперь говорят: «за царя» воюем. Кому же понравился наш царь? Кто хочет его взять к себе? У немцев свой есть — Вильгельм. У австрийцев тоже свой, у турок — султан. Что они, хуже нашего царя? Повернем по–другому. Нашего царя хотят сжить с престола, а дать нам взамен своего. Ребята, каков наш царь, говорить не буду, но много за него голов полегло, много рук, ног оторвало, сам он многих казнил и в тюрьмы упрятал. А что он дал нам? Земли прирезал? Лесу отпустил? Земля, как была у помещиков да у богатеев, так и осталась. Царь наш, кроме как купцам, помещикам и фабрикантам, никому не нужен. Кстати, в царской фамилии и кровь немецкая есть. Царица — та целиком немка. Если посадят нам нового царя — хрен редьки не слаще. Теперь…

— Выпьем еще по одной! — возбужденно крикнул Филя и ударил кулаком по столу. — Как ты, Петр?

— Как и ты, Филя!

Ребята зашумели, застучали о чашки кувшинами с самогоном. Я смотрю на Филиппова отца. Он сидит, низко опустив бородатое лицо, и покачивает головой. Что думает старик? Удивляется ли моим отчаянным словам или осуждает их? И не слишком ли я разошелся? Будь что будет, — решаю я, — раз начал, надо кончить! И, чокнувшись с Филей, подмигнув ему, опрокидываю чашку с пахучим, прижженным самогоном. Пока закусывают, я обдумываю, как поскладнее и понятнее рассказать о том, чему научился у брата Миши.

— Словесность продолжается! — огласил Филя.

— Теперь об отечестве. Почему-то отечество поставили сзади веры и царя. Выходит, отечество надо защищать в последнюю очередь. Разберемся, что такое отечество? Это — отец, от которого ты родился, это — родина. Казалось бы, раз есть родной отец, он тебя любит, заботится, кормит. Конечно, Россия — наша родная земля. Да кто над ней хозяин — вот вопрос? И что этот хозяин народу дает? Что нам с вами дали? Земли нет, образования нет, скот и хлеб отбирают на войну, самих гонят туда же. А фабриканты, заводчики наживаются на военных заказах, кладут деньги в банк, помещики поставляют в армию хлеб и мясо. Они и в правительстве сидят, в министрах. А подставляют они свой лоб? Не такие дураки. У Климова три сына — офицеры. Один у воинского в комиссии, второй закупает фураж, третий в Пензе примазался. Так р воюют… Ведь у них полторы тысячи десятин земли, десять тысяч шленских овец, салотопный завод, сад, бахча, лес и огромное имение. Есть за что воевать! Война, ребята, не за веру, не за царя и отечество, а за прибыли богатеев. Ссора вышла промеж миллионщиков разных империй. Они торговлю добром вести не сговорились и решили взять силой. Вместо того чтобы самим лбами стукнуться, нас стукнули.

— Нам-то теперь как, воевать аль нет? — спросил Степкин братишка, который, вероятно, уже кое-что слышал от Степки.

— Ребята, я вам рассказал, что знаю, а попадутся бывалые люди, научат, что делать.

— Берегите свою силу! — вдруг прогремел Филя.

— Молодец, — хлопнул я его по коленке. — Вот, ребята, верно, берегите силу. И военное обучение вам пригодится. Скажу прямо: скоро–скоро придет время, когда отечестве! будет наше. В правительстве будут наши люди. К этому дело клонится. А немцу не царь, не вера, а земля наша нужна. Верно, Филя?

— Верно, Петя, не пустим. Немец — упырь! А в своих делах мы и без немца, сами разберемся. Дай поцелую, — кричит Филя, и мы с ним троекратно целуемся.

— Ребята, за русский могучий народ, ура! — проревел Филя.

И рекруты во всю мочь заорали «ура». Филя крикнул гармонисту «Ермака!», и стекла избы задрожали от этой громогласной песни. Потом началась пляска, столы сдвинули к стене. Плясали до тех пор, пока за рекрутами не пришли родные.

Завтра рекрутам ехать.

Встал я утром с головной болью.

Что я вчера говорил рекрутам? Вспоминаю свою речь, и мне страшновато становится. Могут донести уряднику.

Вещевой мешок для Васьки готов. Мать собрала в него все. Так и меня она провожала. Сейчас печет блины.

Самого Васьки нет.

Ударили в колокол. Будет молебен для рекрутов.

Умываюсь, лью себе на голову холодную воду.

— Хорош вчера пришел, — говорит мать.

— Здорово был пьян?

— На ногах-то стоял, а глаза дурны–ы-ые.

— Кажись, я тебе вчера болтал что-то, — вдруг припомнил я и смутился.

— Говорил, — девка у тебя где-то, а уж где, не помню.

Да, да, о Лене говорил, письмо ее читал. О, черт возьми!

— Хороша, что ль, девка аль спьяну приврал?

— Нет, мать, девка хорошая, но я ведь тебе не хотел о ней говорить.

— Мне не хотел?! А кому же, кроме матери?

— Зачем?

— Как, дурной, зачем! Все твои товарищи с женами, а ты неприкаянный.

— Женили одного, мать, и хватит.

— Тот уехал и Пашу увез. Мне сноха-то в доме нужна.

Вон как рассудила мать.

Вошел отец. Он принес два тулупа. Лицо у отца печальное. Скулы выдались еще резче.

Мне хотелось сказать ему и матери какое-нибудь утешительное слово, до того было их жаль.

— Вот, отец, пятого сына провожаете с мамкой?

— Пятого, — вздохом ответил отец.

— Еще двое осталось да третий вот я.

Вдруг мать всхлипнула, зарыдала. И так страшно, с таким надрывом и скорбью, что меня за горло словно клещами схватили.

В нужде и голоде, в грязи, в темной избе породила и вырастила нас мать. Сколько горя хлебнула, пока мы подрастали, сколько слез пролила, а вот подросли, начали пристраиваться к жизни — кто пастухом, кто батраком, — всех подмела война.