— Слышит хорошо?

— Одним ухом только.

— Теперь твой брат никогда не будет серчать на людей. Если ему будут говорить хорошее, он подставит правое ухо, если плохое — левое.

Я вижу ее улыбку. Лицо ее преобразилось, улыбка открыла ровные зубы.

— Лена, ты хорошо смеешься.

— Ну?

— Ей–богу. Зубы у тебя… как овес… белые. Ты их чистишь?

— И не знаю, как это… чистить. А ты? Ну, покажи.

Я вздохнул.

— Нет, не покажу, Лена.

— Я и так их видела. Они у тебя… ты, видать, влюбчивый… редкие.

— Правда, Лена, и редкие, и влюбчивый. Что мне теперь делать, не знаю.

Игнат и Арина сидят рядом, разговаривают. О чем говорят, мне дела нет. В избе тепло, лампа льет тихий свет, а на улице мороз и, кажется, поднялся ветер — слышно, как бросает снег в замерзшие стекла.

— Небось есть зазнобушка, — проговорила Лена, наливая мне чай.

— Есть.

— Крепко тебя любит?

— Надо бы крепче, да некуда.

— Вот и женись на ней.

— Ой, Лена, ей–богу, женюсь, — прошептал я, оглянувшись на Игната и Арину.

— На запой меня позовешь? — засмеялась она.

— Обязательно.

— Когда запой?

— Когда сама захочешь. Лучше к весне… Ты все меня да меня, а у тебя кто-нибудь есть на примете?

Украдкой посмотрев на мать, которая совсем не слушала, что болтает ее дочка с солдатом, Лена ответила тихо:

— Есть.

У меня дрогнуло сердце. Отодвинул я чашку и уставился на Лену, и уже не своим голосом решился спросить:

— В вашем селе?

— В чужом.

Мне уже легче стало. Все-таки не в своем…

: — Давно с ним знакомы?

— Не совсем давно.

— И он… хорош?

— Так себе. Глаза вострые.

— На войне был?

— Побывал.

— И… замуж пойдешь?

— Пока не сватал.

— А говорил тебе, что любит?

— Письма слал.

— Письма? — удивился я и замолчал: «Вон что! Значит, не один я шлю ей письма». — Отвечала?

— Два или три послала. Пей, остынет, — кивнула она на чашку.

— Нет, Лена, что-то не хочется. Ты скажи, кто он.

Она погрозила пальцем и сказала с упреком:

— Какое тебе дело? И у тебя есть. Сам сознался.

— Я… так. Ты, Лена, не поняла, на кого я намекал.

Она улыбнулась.

— Знамо, я дура. Где уж понять!

— А теперь догадалась?

— Теперь? Сам пойми теперь, — и она снова улыбнулась и покраснела.

— Лена!..

— Ну? — не поднимая глаз, спросила она.

— Этот… из чужого села… случайно… не в левую руку ранен? — едва выговорил я.

— Он стихи мне в письмах прислал, — немного подумав, ответила она.

Ага, стихи! Теперь хорошо ее расспрошу. И не прямо, а так, как начали разговор.

— И ты поедешь с ним в то село?

— Поживем — увидим.

— Как же так? Ведь ты его небось полюбила?

— Вот я тебе… полюблю! — опять она погрозилась.

— А если весной, после пасхи, он приедет сватать тебя, ты как?

— Позову тебя на запой, а хочешь — и на свадьбу.

В это время вмешалась мать. Слишком громко мы начали говорить.

— Свадьба? У кого свадьба? — спросила она. — Не ты ли, Петя, жениться собрался?

— Нет, нет, тетка Арина, мы про других.

— И не надо, — сказала мать. — Время вон какое. Кто знает, что будет дальше.

Тут вступился и староста. Он нарочно развлекал, Арину своим разговором.

— Петька сломя голову не женится. Не такой человек.

— Ужель всю жизнь холостым будет? — удивилась мать.

— Когда себя до настоящего дела доведет, тогда подумает.

— Девок-то много теперь, — вздохнула Арина и вышла из-за стола. — Давайте-ка спать.

Игнат оделся и пошел проведать лошадь.

Пока убирали со стола, я думал о словах Лены. Не верилось, что все это правда. Лена убирала спокойно и даже ни разу не взглянула на меня. А как хотелось спросить ее еше раз… Да не остаться ли мне тут завтра, побыть до обеда, а потом пешком? И еще я желал, чтобы с утра сильнее закрутила пурга, принудила бы нас задержаться.