— Бороду выдерем!

Они долго кричали, они уже готовы были схватить старосту за бороду, избить, но старик Григорий, вначале смутившийся, пришел в себя, стукнул клюшкой, цыкнул на баб. Когда они мало–помалу стихли, он сказал старосте:

— Вот, Ефим, преступник ты перед миром. За мирские деньги проща тебе, за сиротские — прощи нет. Мир, правда?

— Правда! — подтвердил мир.

Староста встал. Лицо его повеселело. Он поклонился сходу и сказал:

— Спасибо!

Обращаясь к бабам, добавил:

— Продам корову, телку — выплачу. Перед миром говорю!

Бабы поверили и совсем утихли, — перед миром говорит.

Я спросил Андрея:

— Что же, опять его оставят?

— Игната Родионова метят, — пояснил Андрей.

Игната Родионова я хорошо знаю. Низкорослый, честный, трудолюбивый мужик и на редкость непьющий. Живет он не плохо, но семья большая: один сын его, Васька–Заяд, убит, другой воюет, третий готовится. Игнат стоял неподалеку от нас и о чем-то говорил с солдатками. Скоро мимо нас прошли два мужика. У них очень веселые лица.

— За самогоном, — ухмыльнулся Андрей.

— Правь сходом, Иван! — крикнули Бусанову. — Давай поскорее.

Мужики заторопились, чтобы скорее окончить сход и выпить. Иван это знал.

— Говорите, кого старостой? — сразу спросил ои.

— Игната! — первым крикнул Андрей, да так громко, что у меня в ушах зазвенело.

— Степана!

— Якова!

Но все больше и больше голосов за Игната. Наконец только и слышалось «Игнат».

— Пойдет ли он?

— Пойдет. С ним говорили.

— Игнат, пойдешь в старосты? — спросил Бусанов.

Приземистый Игнат пробился на середину и наотрез начал было отказываться, но ему не дали договорить, — так принялись на него кричать да ругаться, что он то ли по принуждению, то ли добровольно, но, видимо, согласился, махнул рукой и усмехнулся.

— Теперь писаря! — заторопился Иван Бусанов. — Кого писарем?

— Старый хорош!

— Пущай старый послужит.

— С него тоже надо полведра. Пил вместе.

— У нового старосты не попьет.

Писарю, видимо, не хотелось уходить. Он сидел молча, совсем не волновался. А вот я сразу заволновался, все тело пронизало дрожью.

Все более голосов раздавалось за старого писаря. Вот–вот старик Григорий скажет свое слово, а тогда быть по сему. Но снова, как и в старостином деле, выступили бабы. Первая, — слышу по голосу, но не вижу, — крикнула солдатка Маша:

— На кой он нам, пропойца энтот, нужен! Пропил наши денежки.

— По шее из писарей! — крикнула вторая.

— Прошение и то за так не напишет. Все дай чего-нибудь.

— Пущай сдает бумаги Петру Ивановичу! — крикнул чей-то женский голос.

Вдруг наступила тишина. Я весь напрягся. Я был рад, что меня упомянули. Могли просто–напросто забыть, на ум не пришло бы никому, а теперь… теперь выкликнули, уже слышали.

— Петьку в писаря! — громче раздался второй женский голос.

— Письма иа фронт солдаткам пишет.

— И прошения. И ничего не берет.

— Ранетый. Чем–ничем надо кормиться.

— На фронте был. Горе наше близко поймет.

И опять над моим ухом звонкий голос:

— Петра Иваныча! Грамотен ши–ибко–о! — Это Андрей заорал.

Мне уже стало стыдно, я готов спрятаться за кого-нибудь, но Иван Бусанов поднял руку и спросил:

:— Сам он тут?

И вот меня чьи-то руки, так же, как старика Григория, начали двигать все вперед и вперед. Наконец я очутился перед жаркой лампой возле стола и чувствую, как пылают мои щеки. Мельком заметил я злые глаза писаря, синее лицо старосты и строгую бороду Ивана Бусанова.

— Согласен в писаря? — спросил Бусанов.

У меня и горло пересохло.

— Как хотите, — проговорил я.

— Счет знаешь?

— Знаю.

— Согласен! — обнародовал за меня Иван Бусанов.

— Почем возьмет? — спросил кто-то.

Иван обратился ко мне:

— Спрашивают, сколько жалованья?

Об этом я совсем не думал и ответил так же тихо, но уже не робко:

— Сколько мир положит.

Иван объявил мои слова. Очень понравилось сходу, что я полагаюсь на их совесть. Кто-то предложил: