— А ты что не спишь? Скоро утро.

— Еще не скоро. Я посижу с тобой. А ты спи, я не помешаю. Мне, ей–богу, не спится. Я караулить тебя буду.

— Надоест.

— Леночка, не надоест. Всю жизнь вот так и просидел бы возле тебя.

— Чудной ты! Какое же слово ты хотел мне сказать?

— Большое, Леночка. Выговорить вот его сразу не сумею. Я тебе два письма написал.

— Не получала.

С собой привез. Фамилии твоей не знаю.

Она тихо смеется. И верно, смешно!

— Скажи, как фамилия?

— Не скажу, — и опять смеется. — Чудной!

— Все равно узнаю. Ты мне письма присылать будешь? — и я низко склоняюсь над ее лицом.

Она долго молчит, закрыв глаза. Еще раз спрашиваю, и она медленно отвечает:

— У–ви–жу.

Что же еще ей сказать! Разве все сразу? Нет, нет. Пусть из писем узнает. Но их надо передать. Духи тоже. Они у меня в кармане шинели. На цыпочках подхожу к постели, мимоходом слушаю, крепко ли спит Игнат, и достаю флакон.

— Леночка, тебе подарок из города прислали.

И я подношу к ее глазам флакончик. Она едва видит его во тьме. Берет, догадывается и, не открывая, нюхает. А я, боясь, что она отдаст мне его обратно, немного отодвигаюсь.

— Кто прислал?

— Чудак один, — отвечаю я, — парень лет двадцати двух.

— Не знаю такого.

— Знаешь. Он с приметами.

— С какими?

Хотел сказать: безрукий, веснушчатый, но она сразу догадается.

— Одна в нем примета: влюбился он в тебя и скоро… с ума сойдет.

— Не знаю такого.

— Да что же, тебя разве никто не любит?

— В городе? Нет.

— А… тут… в селе? — спрашиваю я с замиранием сердца.

Не скоро отвечает она, и лучше бы не отвечала:

— Есть.

В горле у меня пересохло. Хотел спросить, кто он, но не все ли равно?

— А… ты… его… любишь?

Она не отвечает. Я подсаживаюсь снова к изголовью, смотрю ей в лицо. Глаза открыты, она смотрит вверх.

— Любишь его? Леночка, скажи…

— Зачем тебе? — тихо говорит она.

— Да ведь я… эх… Из писем все узнаешь.

— Влюбился? — спрашивает она просто и даже холодно.

— Лена, — шепчу я, и спазмы сжимают мне горло.

— В своем селе девок много.

— Их везде много, — почти сквозь слезы говорю я.

Мы снова долго молчим.

— Иди-ка, ложись спать… Не тревожь себя…

Я вздрагиваю от испуга и радости: она тихо и нежно проводит по моей спине ладонью.

— Хорошо, хорошо, Лена, пойду спать. Слушаюсь тебя. Но ты не забудь, — хотел сказать, что «я тебя люблю», язык не повернулся, — не забудь ответить на письма.

Снова сердце замерло. Спать! А утром встанем рано, она еще будет спать, и я уже не увижу ее. Когда-то придется выбраться в город! Главное, не скажу ей того слова, которое рвется наружу.

Пьян я, что ль? Сделал один шаг и качнулся. И удалился от Лены будто на версту… Нет, нет, скажу.

Не помня себя, возвращаюсь к ней, низко склоняюсь над ее лицом.

— Лена, ты мне… очень… очень… нравишься!

Не дожидаясь ответа, не желая его, быстро шагаю к постели и сваливаюсь. Слышу ее вздох, вот через некоторое время она повернулась, вероятно, лицом к сестренке, еще вздохнула, и стало тихо–тихо в темной избе.

Меня разбудил Игнат. И первый мой взгляд был туда, в ту сторону. Лена спала, заложив руку за голову. Мать собиралась затапливать печь. Игнат пошел запрягать лошадь. В окнах уже свет. Быстро собравшись, я несколько раз нарочно близко подходил к спящей Лене, смотрел на нее, а когда мать вышла во вторую избу, я нагнулся над Леной и не знаю, какая сила удержала меня: так хотелось поцеловать ее тихо–тихо, чтоб не проснулась. Неужели она ничего не слышит?

Вошла мать, придвинула солому к печке.

— Спасибо, тетка Арина, за ночлег, — сказал я.

— Заезжайте, когда по дороге, — пригласила она.

— Обязательно. Ну, прощайте. Да, — понизил я голос, — а как ваша фамилия?

— Марковы мы, — ответила она, не догадываясь, зачем я спрашиваю.

Проходя и закрывая дверь, еще раз посмотрел я на спящую Лену…

Вот и наше село, наша улица, изба. Возле нее — никого. Я тихо вхожу в сени, заваленные всяческим хламом, и останавливаюсь пораженный: во дворе слышится сердитый голос матери. Когда она замолкает, ей отвечает второй голос. Прислушиваюсь: она пререкается, и, наверное давно, с Еленой, с матерью Устюшки.