— Вот кто настоящий враг, тетка Матрена И внешний и внутренний сразу, будь он проклят!

Она подлила еще молока, и зубы мои стучала о край кружки.

Полночь. Целые стада звезд и огромное стойло их в самой середине. А те, что поярче, — словно пастухи.

На базар едет подвод около двадцати. Впереди и сзади слышен скрип. Едем тихо, не отставая и не обгоняя друг друга.

Удивительно, что Карюха ни разу не остановилась. И телега, такая рыхлая днем, в порожняке, теперь, ночью, под тяжестью как бы окрепла: колеса не скрипят, сама не кренится в стороны. Отец туго обвязал воз канатом. Я хотел было идти пешком все двадцать пять верст, но отец усадил меня на воз.

Нет, хорошо ехать ночью, вместе с людьми! Спокойно и как-то даже величественно. Будто не лошадь везет, а все идет само собой, будто земля тебя движет. Отец то вперед к мужикам уйдет, то вернется к своему возу.

Почти все везли овес. Отец насыпал тридцать мер.

Два дня чинил он телегу, стучал по колесам, смазывал. Мать наказала найти соли и керосину. В лавочках это было уже редкостью.

В кармане у меня семь рублей, полученных от дьякона.

Сижу на возу и покуриваю. Спать не хочется.

Отец идет с Василием, по прозвищу «Госпомил». Это набожный мужик, хитрый и жадный. С отцом они дружат, и, что совершенно удивительно, он отцу иногда кое в чем помогает. Они о чем-то беседуют, отец то и дело указывает на звезды. Вероятно, оба дивуются: «Сколь велик всевышний творец».

— Это ты, Петька? — вдруг слышу голос.

— Да, я, но тебя не узнаю.

— Дай папироску. Говорят, ты богатый — папиросы куришь.

— А–а, здравствуй, — наконец-то признал я Ваньку Павлова, сына маслобойщика, за которого просватали Катьку Гагарину.

— С отцом едешь или один? — спросил я, протягивая ему папиросу.

— Мы на трех подводах сразу, — сказал он весело.

— Что, с вас подати требуют?

— Подати мы уплатили. Другие расходы на большие дела. Аль ты ничего не знаешь?

— Нет, — сказал я.

— Вон как, а я думал, знаешь… Нарочно к тебе хотел зайти, да ты, может, и знаться со мной теперь не хочешь.

— Почему? — действительно удивился я. — Вы — богатеи, а мы — кто?

— Не в богатстве дело. Ты шибко в грамоте наторел, песни для девок сочиняешь. Ведь это ты про меня так сочинил:

Мне стало неловко. Частушка не особенно в пользу Ваньки, но он, дурной, видно, доволен.

— Я тебя, Петька, на запой хочу позвать. Очень хочу.

— Ты разве женишься?

— Как же! Сосватал.

— Кого?

— Ка–катюшку Гагарину, — еле слышно проговорил Ванька.

— Ка–атюшку–у, — с притворным страхом протянул я, — а Фили не боишься?

— Ей–богу, боюсь, — честно сознался Ванька. — Грозит избить меня. А за что? Я не виноват, раз ему отказали. Прошу тебя, поговори с ним, — вы дружите.

— Ванька, это дело серьезное. Катька была просватана за Филю, — это раз; он вернулся с фронта злой, как зверь, — это два; а в–третьих, он на тебя еще больше зол, как и все инвалиды: сознайся, что никакой у тебя грыжи нет.

— Ей–богу, есть, — испугался Ванька. — Хошь покажу?

— Поглядел бы, да сейчас не видно.

— От натуги она. Давило на маслобойке поднимал.

— Остерегайся Фили. А мне скажи прямо, я промолчу: сколь подсунули воинскому?

Ванька вздохнул и не ответил, потом подошел ближе и, держась за телегу, умоляюще проговорил:

— Петя, будь друг, постой за меня. Что тебе надо, все дам. Хошь, налью бидон подсолнечного масла?

— Хочу, — сказал я. — А за что?

— Тебя уважают ребята–инвалиды. Скажи им, что, мол, ты сам видел у меня грыжу, — и все. Ладно? Тебе это ничего не стоит.

— Пустяк один. Скажу — с целый горшок.

— Хоть с чугун, только замолви. Дай еще папироску. Куплю, пачку отдам.

Я еще дал ему папироску.

— Так на запое будешь? А на свадьбу и мать–отца твоих позовем. Вы нам дальние родные: твой и мой деды двоюродные братья были.

— Зови, коль родные.

— Вот хорошо! — обрадовался Ванька. — И еще у меня просьба: песню сочини про меня хорошую и на запое при всех прочитай.