— Это где их нынче с руками–ногами взять?

— Не ори ты! — сердито окрикнула мать.

— Говорю, спит. Слышишь? — успокаивает Мавра.

— Только бы не узнал. И так-то все в думах убивается.

— А то разь не убьешься… А сама девка-то как? — спросила Мавра.

— Ее не было.

Я начинаю догадываться, в чем дело. Мать где-то потерпела поражение из-за меня, но где, у кого?

— Картошка готова! — звонко крикнул братишка, будто такая радость — вымыть картошку.

Мать сливает грязную воду, наливает свежей й сердито ставит чугунок в печь.

Разговор у баб внезапно переходит на Гришку–матроса.

После того как Гришка вдребезги разнес сени у тещи, он сам слег в постель. Ничего не ел, только пил и до того исхудал, что мать и снохи забеспокоились.

Мавра рассказывает так подробно, будто следила за каждым шагом Гришки.

— Как-то в самую полночь Гришка встал, обулся, оделся, ушел в мазанку, достал из сундука свою старенькую гармонь «саратовку», заиграл на ней так-то жалобно, что домашние проснулись, снохи заплакали, мать запричитала. В мазанку никто не пошел, боязно было. А он плакал, видать, прощался с несчастной жизнью. Вот она какая беда! — вздохнула и прослезилась Мавра. — Утром Гришка, бледный такой, распрощался с семьей, поклонился матери в ноги, взял в свой сундучок бельишко, краюху хлебца и вышел на огород, а с огорода на гумно, а с гумна в поле и полем-то и пошел, а куда… невесть…

— О–ох, — вздохнула мать.

Мавра — уже шепотом, с радостью в голосе, добавила:

— А ребеночек-то все хире–е-ет.

— Дал бы ему бог.. помереть, — сказала мать.

Я кашлянул. Этого Мавре вполне было достаточно.

— Эй, солдат, проснулся? — подошла она ко мне. — Я тебе чего принесла–а, — запела она.

— Покажи.

— Ты совсем проснись.

— Не знаю, как тебе еще проснуться, — и я, набрав в грудь воздуха, вдруг пропел петухом.

Мать засмеялась, захохотал Семка, весело стало и Мавре.

— Вот–вот, угадал, Петя. На, возьми своего тезку.

Она подает мне сверток. Я беру его, развертываю.

В нем большой зарезанный петушок.

— Спасибо, тетка Мавра, за этого кукареку. Дай бог тебе жениха веселого.

— Ой! — просияла Мавра. — Ой, ма–а-атушки, чего мне, озорник? Жениха? Слыхала, кума? А Тимоху, урода моего, кому? Э–эх, года не те, а то бы я…

— Чего бы ты, дура? — спросила мать.

Мне припомнилось, как мать раньше не раз упрекала отца за какое-то ведро пшена… и Мавра при Этом упоминалась. Но то было так давно…

— На запой кто звал? — вдруг спросила меня Мавра.

— И позовут, не пойду, — сказал я.

— Чтой-то? А ты иди. Глядя на других, завидки возьмут. Вот в доме и сноха будет.

Мать сдержанно вздохнула и помелом начала расчищать под печки. Сейчас сажать хлебы.

— Это что за сноха? — спросил я.

— Матери сноха, тебе жена. Чай, тебе, дураку, жениться пора. Женись, пока я жива. Эх! потопаю на твоей свадьбе.

Я покраснел. Мне стало так же совестно, как и прежде, когда к нам приходила Елена, мать Усти, и твердила моей матери, что, как только мы с Устюшкой подрастем, нас поженят.

— Дай-ка цыпленка, — подошла ко мне мать и, смеясь, взяла от меня подарок. — Женишь его, — жалуется она Мавре, а сама испытующе смотрит на меня.

— Говори, кого сватать, — не отстает и Мавра.

— Ну вас к лешему, отстаньте, — рассердился я.

— Уйди от него, кума, — сказала мать. — Не любит он про это.

— Эх, а мне и домой пора, — спохватилась Мавра, но в голосе ее чувствуется, что она и еще посидела бы.

Она ушла. Мы долго молчим. Я знаю, что мать больше моего тяготится этим молчанием.

Во время завтрака вошел Ванька Павлов. Помолился на образа, поздоровался со всеми за руку. Даже Семке руку подал, и тот, как большой, протянул свою крохотную лапку.

— Помнишь наш уговор? — сразу по–деловому спросил он.

— Помню, — ответил я ему.

Он вздохнул и просиял. Рассказал моему отцу и матери, о чем мы с ним уговорились. Мать еще не знала об этом и с удивлением, со страхом посмотрела па меня. Она почему-то боится, как бы меня кто не побил.

— Нет, мамка, это будут добрые стихи, — пояснил я. — В них я Ваньку похвалю.

— На распев? — захотелось знать матери.

Тут уже Ванька объяснил:

— Сначала он сам их на запое у нас прочитает, а там и на распев пойдет. Готовы?

— Дело за маслом, — говорю я.

— Не подмажешь — не поедешь, — молвил отец про себя.

— За маслом дело не. станет, — заявил Ванька.

Я смотрю на отца. У него хитрые глаза, он улыбается.

— Тятька, бери бидон и иди к ним.