Вперед пошел Илюшка, за ним тетка, а потом я. Лицо мое горело от стыда.

— Заходи покалякать, забавник! — крикнул мне дед.

— Обязательно зайду. Будь здоров.

Вышедшая вслед за мною в сени сноха дотронулась до моего плеча и в темноте прошептала:

— Больше не ходи сватать за него. Не отдадут.

— Я ему говорил, — тихо ответил я снохе. — Привязался, черт: иди да иди.

У мазанки догнал Илью. Он хромал еще сильнее. Я ударил его по плечу и с горечью, со злобой спросил:

— Кому же ты башмаки-то чинил, дурак хромой?

Ничего Илюха не ответил.

…Места не нахожу себе. Такая тоска. Пойти бы, что ль, куда? Ванька все еще в больнице, Павлушки нет, Филя Долгий не такой уж близкий товарищ, а Илюха? С ним, кроме как о девках, и говорить не о чем. По правде говоря, я был рад, что так случилось у Козулиных.

Мать, видя мою грусть, нет–нет, да и посмотрит на меня. И так посмотрит, что сердце сжимается от боли. Она жалеет меня молча.

Отправился в поле. Побывал в Варюшином овраге, межами и отрубными участками прошел к лесу — Дубровкам. Как знакомы все эти места! Сколько раз шагал я тут за стадом, сколько избил лаптей! Давно это было и будто вчера. Вот степь… Где степь? Нет ее! Она разрезана на участки. Раскуплена, распахана, заселена хуторами. И Дубровки не те. Тоже разрезаны, куплены богатыми мужиками, спилены па дрова. Глядеть страшно, как изуродован лес. Все, что раньше заслонялось дубами, теперь оголено. Кое–где маячат невесть почему оставленные дуб или осина.

Лишь у кромки леса нашел я небольшую полянку степи с засохшей травой. Сюда мы пригоняли коров на утреннюю лежку. А вон моя «печурка», где когда-то хранил я свои книги и тетради. Она совсем обвалилась.

Теперь и стадо не то. Отрубники пасут отдельно, общинники особо. Все пошло в разные стороны. Раскололись мужики. Отрубники, участники, общинники. Вон торчат по полям хутора. Скучно смотреть на них. Какая тоска жить одиноко! А что тут зимой? Выйти некуда. Вместо соседей — поля, занесенные непролазным снегом. Все сидят дома, ребятишки растут неучами. Дичает народ, волки друг другу.

Возвращаясь, я решил заглянуть к Ванькиной матери, навестить ее, узнать, что слышно о Ваньке.

— Здравствуй, тетка Матрена, — вошел я в избу.

— Вот спасибо-то, Петя пришел. От Вани весточку привезли.

В коротенькой записке полуграмотно, — едва–едва понять, — Ванька сообщал, что ему «чуток полехше», только голосом ослаб и «по суставам» тоже ослаб. «А вопче ничаво»… Это «вопче ничаво» мать-то и обрадовало.

— Выздоровеет, — говорю я Матрене, — скоро увидим его. Поеду на комиссию, зайду к нему.

— К нам-то что редко стал заходить? Аль без Ваньки не к кому?

— Оно и так. Да все некогда. Тоска вот какая-то напала на меня.

— Тоска–а? — удивилась Матрена. — Ой, сынок родимый, аль ты вдова, аль безродная сирота?

Матрена задумалась. Чудно! Молодой солдат, парень, и вдруг тоска.

— От безделья, Петя, она у тебя.

— Сам не знаю, тетка.

Она села рядом, пристально посмотрела на меня. И я только сейчас, вблизи, рассмотрел ее глаза и лицо. Красивая, видно, была в девках. Черты лица правильные, глаза яркие, чистые. И что-то нежное, материнское, во взгляде.

— Эх, Петенька, таких молодых вас и покалечило.

Мне горько стало от ее слов, но я шутливо отвечаю:

— За веру, царя и отечество.

— Не надо бы вам воевать.

— Как не надо? — удивился я.

— Эдак. Бросить ружьишки и уйти.

— Нельзя, тетка Матрена. Тогда неприятель всю Россию заберет. Мы будем, как в плену. Или думаешь — немецкий помещик добрей нашего?

— Оно и теперь, сынок, не лучше.

— Ой, тетка Матрена, гляди, при людях так не скажи. До урядника дойдет.

— Ничего я не боюсь. А вера наша, — продолжала Матрена, — вера никому не нужна. Те по–своему лоб крестят, мы по–своему.

— А царь? — тихо спрашиваю я.

Матрена вздохнула и как бы сама себе ответила:

— Что ж царь? Пущай его, коль добрый.

— Царь, верно, добрый у нас, — сказал я и пытливо посмотрел на Матрену. — Только бог смерти ему не дает. А давно бы пора на осине его повесить.

Матрена даже отшатнулась от меня — и моими же словами: