Впереди нас — подвода Орефия. Я подошел к ней. Орефий сидел смирно и совсем не кричал, как обычно: «скорей, скорей». «Ну, — подумал я, — если бы у тебя ничего не было, ты бы не утерпел. Ты бы поднял крик на все поле». Сидели смирно и жена его и Костя.

— Слезай! — подошел я к Косте.

Он спрыгнул. Мы отошли.

— Боитесь? — решил я выпытать.

— А то разь нет, — сознался он.

— Много?

— Хватит.

— В снопах?

— Невейка.

— Это хуже. В мешке аль где?

Костя промолчал. Он не хотел говорить — где.

Я все-таки решил выведать.

— Как хошь хорони, а они найдут. И тогда прямо в острог аль в арестански роты.

— У нас не найдут.

— Разыщут. Телега — она и есть телега. Вверх дном ее перевернут.

— И перевернут — не найдут. Если разбивать начнут, тогда…

— А крепко забито?

— Тятька делал.

— Снаружи незаметно?

— Погляди иди.

Я подошел и посмотрел на телегу. Она, как и все, «на четырех колесах». И никому в голову не придет, что у этой телеги двойное дно. Сверху ровное, а вниз уходит углом.

— Только молчи. У многих такие телеги.

— Сколько там?

— Мер шесть. Да вчера столько да завтра. А у вас?

— Нам прятать негде. Телега худая, солома и то вываливается.

— Наш тятька здорово придумал. Насыпаем сверху, а выпущаем снизу. Вынул дощечку, она и потечет.

Мы пошли с Костей туда, где шел обыск. Только что отъехал Василий Госпомил. У него ничего не нашли.

— Подъезжай! — крикнул стражник.

Следующий — Григорий Стручков, по–уличному, Грига, мужик неопределенных лет. Он не имел на лице ни малейшего намека на усы или бороду. Про Григу и жену его Фросинью нехорошее говорили. Особенно про их детей. Будто один из ребят похож на такого-то мужика, другой — на другого, только ни одного нет похожего на Григу. Фросинья — баба веселая, сплетничать сама любила и аккуратно, почти каждый год, к великому ужасу мужа, рожала детей.

— Есть рожь? — спросил Григу стражник.

— Истинный бог, ни зерна.

Стражник засунул руку в розвязь, пощупал в одном месте, в другом.

— Ну-ка, слезь!

Грига слез, а Фросинья осталась сидеть. Она сидела молча и равнодушно, будто искали не у них, а у других.

— И ты, баба, слезь. Может, под тобой мешок, — сказал стражник.

— Залезь да пощупай! — огрызнулась она.

— Слезь, раз приказываю!

Фросинье, видимо, не хотелось слезать. Она все отодвигалась.

— Слезь, говорю! — еще раз крикнул стражник.

Фросинья поставила ногу на чекушку, хотела было слезть, да вдруг так и грохнулась возле телеги.

— Батюшки, — крикнул кто-то, — с испугу что ль?

Грига быстро подбежал к ней, поднял и отвел в сторону. Только отошел на шаг, как она снова, словно кто пихнул ее, повалилась на бок.

— Еще упала!

Опять Грига поднял ее.

— Стой ты, дура, стой, — шепнул он.

— Силов нет, — ответила Фросинья.

Г рига не успел отойти, как в третий раз повалилась баба. Раздался смех. Все окружили Фросинью. Подошли и стражники.

— Что с ней? — спросил один.

— С перепугу! — крикнул Грига. — Видишь, брюхата.

Опять взрыв смеха: Фросинья родила только месяца три тому назад.

— Езжай, — сказал стражник.

Но едва Фросинья шагнула, как снова, в четвертый раз, повалилась.

— Что ты, че–орт! — выругался Грига и поднял ее. Когда повел ее к телеге, какой-то дурак крикнул:

— Э–э, глядите, что приключилось!

Стражник испугался было, но, глянув под ноги Фросинье, при наступившем молчании, тихо и удивленно спросил:

— С каких это пор из баб чистая рожь течет?

Из Фросиньи действительно текла рожь. Огромный живот ее быстро падал. Скоро вокруг нее вырос ворох меры в три. Она, оцепенев, так и присела на этот ворох, как кукла.

— Вот и слава богу, — протянул стражник, — совсем опросталась баба. Фамилия?

Грига упавшим голосом сказал. Снял с вороха жену, усадил ее и поехал.