— Это кто вам разрешил тут пасти? — круто остановил Косорукий серую кобылу. — Ну-ка, старик, подойди!

— Иду, иду, — проговорил дядя Федор. — Отчего к доброму человеку не подойти.

— Кто тебе, старому дураку, разрешил на барских загонах стадо пасти?

— Здорово, Иван, здорово, — тихо проговорил дядя Федор, снимая картуз.

— Что–о?! — взревел Косорукий.

— Говорю, как, сынок, поживаешь?

— Какой я тебе, старый пес, сынок?

— Так, так. Кричать приехал? Брехать? У нас тут своя собака есть. Аль стравить вас с Полканом?

Что–о? — даже позеленел Косорукий. — Это ты кому такие слова говоришь? Это кто, по–твоему, пес, а?

— Да ты. Ты и есть пес. Я — старый пес, а ты — молодой. Вот и брешем в чистом поле. Коровы вон слушают нас. Они, коровы, дуры…

— Ты не дури, не дури. Кто вам разрешил тут пасти?

— Ежели бы разрешили, ты бы не приехал.

— А знаешь, что за самовольство бывает?

— Как же, наслышаны. Теперь только и делов у начальства — аль мужиков в волости пороть, аль в арестански роты. Скоро, видно, совсем петлю на шею да за веревку точило — и в речку. Вот господам-то рай будет…

У дяди Федора голос спокойный. Косорукий уже вышел из себя, а наш старик будто только начал говорить. А мы знаем, каков дядя Федор, если рассердится. Видимо, его спокойный голос совсем взбесил Косорукого. Снова осыпал он старика градом отборной матерщины. Слова так и летели, будто грязь из-под колес. Стал терять терпенье и дядя Федор.

— Вот что, — сдержанно начал он, — ты не бреши, холопья твоя душа, че–орт. И так ты богом наказан от рожденья. Поезжай к себе. Коров на барском поле ты не захватил?

— Как не захватил? Что ты мне в глаза брешешь?

— Пес у нас есть брехать, а я человек. И ты тоже человек, хотя нагульный, от покойного барина. Уезжай, отвяжись от греха. Приедешь в село к Матане — парни ноги тебе поломают. Совсем калекой станешь. И Матаня тебя с печки спихнет.

— Ты Матаню не тронь. Я тебе про барские поля...

— Нынче барские, а завтра наши, — перебил старик.

— Как ваши? Чьи ваши? — осекся Косорукий.

— А ты не слыхал, что Дума постановила? Все земли от господ передать мужикам за самую малую плату, чтобы этой платы хватило господам до смерти промаяться. Ты теперь к мужику ластись. Самому пахать придется. Соху готовь, на Матане женись. Будет с ней блудить без закону.

Косорукий молчал, ошарашенный. Вдруг он сел на дрожки, повернул лошадь, дернул было, но остановился. Полуобернувшись, разъяренно прокричал, грозя кнутом:

— Это ты какие тут речи говоришь? Это ты тоже из бунтовщиков? Держись, соб–бака! Сейчас нашлю на тебя стражников. Они тебя выпорют…

— Выпорют? — переспросил дядя Федор. Мигнув мне и Ваньке, он кивнул на лошадь.

Мы догадались. Быстро зашли с обеих сторон серой кобылы.

— Высекут? Меня? На старости лет? — и старик начал складывать свою страшную плеть вдвое.

— Ты что? — хрипло спросил объездчик.

— Просил тебя, сволоча, ехать добром, а ты меня стражниками? Ну-ка!

Косорукий не успел опомниться, как одновременно ударили три плети: две — по лошади и одна, вдвое сложенная, по его спине.

— Гони, крапива!

Лошадь взвилась на дыбы, Косорукий вскрикнул и пригнулся, уцепившись за передок дрожек. Лошадь мчала его межой, затем свернула на жнивье, а он все сидел, нагнувшись, словно еще ожидая ударов.

— Ну! — крикнул нам дядя Федор. — Теперь давай па стойло. Давай скорей! Там неподалеку наши мужики яровые косят. В обиду не дадут.

Не жалея ни себя, ни коров, мы бегом прогнали стадо в степь, на стойло. Дав им отдышаться и прокашляться. от пыли, пустили их к воде. Дядя Федор отправился к мужикам. Скоро коровы полегли. Усевшись на бугорке, мы тревожно следили за барским полем.

Зной усиливался. Сидеть на бугре душно даже нам, привыкшим к жаре, черным от загара. Решили искупаться. Пруд заметно убывал каждый день. Боковые притоки подсохли, покрылись слизью. Купаться можно только возле плотины. Вода теплее щелока.