больше взвинчивал себя.

Некоторое время Зелимхан надеялся отмолчаться,

но поняв, что офицер не собирается оставлять его

в покое, сказал, коверкая русские слова:

— Наша религия не разрешает чушка кушать.

Офицер вскочил, словно его ошпарили кипятком:

— Вор, убийца!.. Мерзавец!.. Сгною здесь! Я тебе

покажу, кто чушка! — кричал он, потрясая кулаками.

На этот крик прибежал поручик Грибов,

доставивший арестантов из Ведено. Он хотел было вмешаться

и объяснить дежурному офицеру некоторые требования

гуманности, -но воздержался, решив, что, может, они

здесь и в самом деле знают, как нужно разговаривать

с туземцами.

"Зелимхан по-прежнему стоял неподвижно, будто все

это его и не касалось, хотя в душе его бушевала

бессильная ярость. Как он, горец, должен молча

выслушивать все эти оскорбления и не убить обидчика? Хотя за

последние два-три месяца ему довелось пережить и не

такое. Легко ли ему сознавать, что пристав Чернов, ни

за что ударивший по лицу его сточетырехлетнего деда

Бахо, остался там, на воле, чтобы безнаказанно

посмеиваться над внуками достопочтенного старика, а он,

Зелимхан, в это время стоял тут же, рядом, и ничего не

мог сделать, так как руки его были связаны. Вот и

сейчас он мог бы одним ударом свалить этого крикливого

офицера и попытаться вырваться из тюрьмы, да что

поделаешь, если его отец и двоюродные братья томятся

здесь в камерах.

Занятый этими горькими размышлениями, Зелимхан

не заметил, как появился надзиратель и длинными

коридорами повел его в камеру. Они остановились перед

массивной, обитой черной жестью дверью. Звеня

ключами, надзиратель отворил ее, толкнул арестанта в

черный проем, и дверь захлопнулась за ним.

В нос ударил кислый запах пота. Над дверью тускло

мерцала коптилка. В камере раздавался то глуховато-

гортанный, то свистящий храп, и Зелимхан еще острее

почувствовал все обиды и огорчения, которые

обрушились на него за последние дни. Один из арестантов,

что лежал тут же у входа слева на нарах, не говоря ни

слова, подвинулся, уступая место новичку.

Уставший с дороги Зелимхан сразу лег, но спал

беспокойно, то и дело вздрагивал, поднимался и

оглядывался вокруг. Когда он проснулся от стука в дверь,

которым тюремщик будил заключенных, у него было

такое чувство, словно он и не спал вовсе.

Увидев новичка, все население камеры столпилось

вокруг Зелимхана. Тут было немного чеченцев, и они

стали забрасывать его вопросами: «Ну как там на

воле? Ты откуда сам-то? А что делал на воле? Не видел

ли, случаем, моих?» Эти люди перебивали друг друга,

трогали молодого харачоевца за рукав, заглядывали

ему в лицо.

Не прошло и часа, как Зелимхан уже знал всех

в камере. Тот, что ночью уступил ему место рядом с

собой, попал в тюрьму за оскорбление городового.

Усатый, высокий, как жердь, горец — за конокрадство. Он

говорил о своей профессии с подкупающей гордостью,

картинно описывая свои подвиги, в основном ночные

вылазки в чужие конюшни. Старожилы камеры

рассказывали, что с того дня, как его привели сюда, он

не переставал требовать, чтобы его приняло

тюремное начальство; при этом он утверждал, что стоит

ему поговорить с начальством, и он окажется на

воле.

Оживленный разговор заключенных прервал

надзиратель, который повел их на прогулку.

Зелимхан сделал два-три круга по тюремному двору

и, отойдя в сторону, прислонился к стене тюремного

здания. Надзиратель грубо прикрикнул на него и

вернул на место в цепочку заключенных. «Вчера большой

начальник ругался, а сегодня — маленький! Откуда их

столько берется? — подумал Зелимхан. — И все кричат

как на непослушную скотину, вместо того, чтобы

разобраться: ведь оскорбили-то меня! И вот я в тюрьме,

а обидчики на воле. Где же справедливость? Нет, —