старику в рыжем бешмете. — Если ты растеряешься, то

молодые вовсе пропадут, смотри, держись.

Солдат из конвоя суровым взглядом прошелся по

толпе, затем обернулся к арестованным и, не поняв, ко-

му адресован этот совет, хлестнул плеткой и тут же

придержал вставшего на дыбы коня.

Сухощавый Гушмазуко в своей черной папахе

возвышался над всей колонной арестантов. Несмотря на

сильную обиду, нанесенную ему и его семье, он

старался быть сдержанным, как подобает старому человеку.

Всем своим видом старик подбадривал не только сына

и двух племянников, которые были тут же при нем, но

и всех арестованных.

— Гушмазуко не растеряется, нет, не из таких,—

пробормотал мужчина в черной черкеске, с кинжалом

в черных потертых ножнах, молча стоявший в толпе

провожающих. Он один знал здесь о смерти сточетырех-

летнего отца Гушмазуко — Бахо, который скончался

всего час тому назад .в Харачое, когда вышел из дома,

чтобы проводить сына и внуков. Мужчина в черной

черкеске пришел сюда с намерением сообщить им о смерти

Бахо, но, подумав, умолчал: ведь этим ничего не

поправишь в делах Гушмазуко.

На плечи старика свалились все беды: когда

младший сын Солтамурад по любви готовился вступить

в брак с дочерью Хушуллы Зезаг, у него силой отбили

невесту, двух родственников Гушмазуко в этой драке

убили, а его с сыном и двумя племянниками

отправляют на каторгу. Семье старого Бахо не впервые

бедовать. Гушмазуко еще мальчиком видел пытки, которым

мюриды Шамиля подвергли его отца за

неповиновение шариату. Бахо тогда уложили лицом вниз, сверху

бросили на него плетень, и по -нему маршем прошли

воины имама. А когда подняли плетень, Бахо с трудом

дополз до дома, отплевываясь кровью и проклиная

режим Шамиля...

В это время из ворот крепости вышла группа людей

и остановилась у подножия башни. Это был Веденский

пристав Чернов в окружении четырех чеченцев. По

внешнему облику чеченцы эти резко отличались от тех,

что пришли проводить арестантов: там — одна рвань,

голь перекатная, здесь — добротные черкески,

перепоясанные наборными ремешками; изящные кинжалы

в серебряных с чернью ножнах. У двух чеченцев, кроме

того, на груди сияли старшинские регалии. Солидные

и представительные, они что-то пытались втолковать

Чернову. Особенно горячился харачоевский старшина

Адод Элсанов, другой, старшина аула Махкеты Говда,

подтверждают^ кивал головой и закатывал глаза. Два

молодых чеченца — сыновья старшин — стояли чуть з

стороне, всем своим видом обнаруживая

почтительность к старшим, хотя физиономия Успы, сына Говды,

излучала великое самодовольство: так должен смотреть

на окружающих человек, который, несмотря на

отчаянное сопротивление всякой голытьбы, берет себе в жены

чужую невесту, известную во всей округе красавицу

Зезаг. Так теперь оборачивалось дело: оскорбив дом

Гушмазуко и честь дочери Хушуллы, Адод уже не

решался женить на Зезаг своего сына, а обещал выдать

ее за сына своего собрата Говды.

Чернов, хитро поблескивая глазами, слушал

старшин, потом, видно, поняв, куда клонится витиеватая

речь Адода, важно отстранил чеченцев рукой и кликнул

начальника конвоя. Через несколько минут к нему

подскакал молодой офицер в новеньком, с иголочки,

мундире. Выслушав доклад о том, что этап арестантов

готов двинуться в путь, пристав, как бы между прочим,

заметил:

— В дороге особенно приглядывайте вон за тем,

в коротком бешмете, — Чернов показал глазами на

одного из арестантов.

— Это вы о ком? Вон о том красивом, черноусом

говорите? — удивился офицер.

— Да.

— Так он же смирнее всех.

— Потому-то он и опасен. Я его знаю, фто он тут

всю кашу заварил, — проворчал Чернов, — место

такому не в тюрьме! — и многозначительно добавил:

— А вы, господин поручик, точно выполняйте правила